Задира, любит запугивать и давить авторитетом. Уважает Ведуна. Говорят, их связывает какая-то давняя история, положившая начало крепкой дружбе.
Ты знаешь это, как никто другой. И так всегда было. И так всегда будет.
Взрослые играют в большие игры и делают серьезные лица - как будто так они смогут изменить мир. На самом деле они просто боятся, что у них снова не получится. Они не успели понять Его, когда были маленькими. И тогда Он изменил их.
Ты знаешь правила. Главное - всем должно быть интересно, иначе игра не получится.
Они играют в солдатиков, в войнушку, в любовь, в докторов и в правителей, в колдовство и в прятки друг с другом, но интереса в этих играх нет. Им не весело.
Играй с миром. Заставь его смеяться. И тогда он начнет играть с тобой. Позовет друзей и втянет в игру всех - детей и взрослых, тех, кто уже ушел и тех, кто появился совсем недавно.
Мир будет давать тебе подсказки - иногда он сам расскажет, во что хочет сыграть. Помни: ты всегда можешь отказаться и предложить что-то свое. Но согласится ли он?
Придумывай новые игры.
Да гляди, чтобы Миру не стало скучно. Иначе он расстроится.
Смотри, как бегают взрослые - они уже огорчили кого-то.
Давай поиграем?
Каждый ребёнок в Городе знает историю о мальчике, который ушёл. Спрятался так, что никто не смог его найти. Но он все еще общается с детьми, оставляет свои послания. Шепчет сказки о чудесном мире.
Кто-то верит, что все дети смогут уйти в него и не взрослеть никогда, построят там свое Государство. Кто-то относится скептически - он знает, что это значит, когда “папа уехал далеко”, “сестру забрала к себе жить Степь”, “брат больше не вернется, ему хорошо Там”. Но историю о мальчике знают все. А кто-то, из тех, кто постарше, даже помнит этого мальчика - но таких мало. Взрослые, улыбаясь, зовут его воображаемым другом, кто-то вовсе отмахивается. Только нет ни одного ребенка, который хотя бы раз не слышал его.
Тебе доводилось слышать множество историй о некоем мире вне миров, пространстве вне времени — об Оазисе. Кто-то из детей рассказывает о нём с таким восторгом и в таких ярких красках, будто бы лично там побывал. Но все мы знаем: каждая такая история может оказаться чистой воды выдумкой, плодом фантазии или просто красивой сказкой на ночь. Однако в некоторых из этих рассказов звучит столько неподдельной искренности, что поневоле хочется поверить в такое чудо.
Хотелось бы тебе уйти туда навсегда? Пожалуй, нет. Зачем, если вокруг есть такой прекрасный, неизведанный, необъятный и в то же время такой привычный, родной мир? Он — твой дом, и ты любишь его таким, какой он есть, со всеми его шероховатостями и противоречиями. Это твоя земля, твоя реальность, и в ней ещё столько всего предстоит понять и пережить.
Но побывать там ты бы не отказалась. В конце концов, Оазис — тоже часть этого мира, если он так или иначе сообщается с ним, если отсюда в него можно попасть. А значит, его можно изучить, понять его природу и, быть может, наведываться туда иногда — как в соседний город или в маленькую, неизведанную страну. Что, если однажды он будет открыт для всех, доступен каждому, кто захочет прикоснуться к его тайне, но при этом не покинет свой дом навсегда?
Мечтатели и Прагматики — они по-своему не любят этот мир. Они слишком остро видят его недостатки, ошибки и несовершенства. Первые хотят уйти навсегда, чтобы создавать нечто принципиально иное, свой идеальный воздушный замок где-то на той стороне реальности. Вторые уверены, что мир, в котором вы живёте сейчас, необходимо сломать до основания — чтобы построить новое, своё, словно всё, что было создано взрослыми раньше, — лишь цепь ошибок и неверных выборов. Но тебе нравится то место, где ты живёшь. Город, Страна — со всеми их несовершенствами, шрамами и трещинами. Это прекрасное, живое место, у которого есть своя душа и своя история.
Что, если существует третий путь? Не бегство и не разрушение, а примирение и познание? Если выдастся случай, стоит непременно разобраться в этой истории с Оазисом. Ведь ты — для мира. А мир — для тебя. И всё в этом пространстве имеет право на существование — и на то, чтобы быть познанным.
Страшно? А ты слушай, слушай… Может, и самому пригодится, коли жить захочешь.
Игр детских на свете — видимо-невидимо. Целый мешок, хоть каждый день новую доставай. В нашем Городе в одни играют — за уши не оттащишь, а другие так, пылятся, никто и не вспоминает. Но есть одна игра, про которую даже шептать боятся. Взрослые тревожатся, когда мы в нее играем. Это прятки.
Вы слыхали, небось: иные дети прячутся так хитро, так ловко, что не сыщешь их ни за день, ни за два. Бывает, неделя пройдёт, месяц, а они всё сидят, ждут. А бывает и того хуже — и вовсе не воротятся. Будто и не было вовсе. Вот только всё равно мы в прятки играем. Куда ж без них? Но есть у нас, у детворы, закон негласный, крепкий: никогда, слышите, никогда не прятаться в детском убежище. А уж одному — и подавно. Потому что истории про это ходят… страшные. Под ночь их рассказывают, чтоб мурашки по коже, чтоб дух захватывало.
Вот, к примеру, одна такая. Да вы слушайте, не перебивайте, я пока расскажу — и забуду, как кошмар дурной.
Собрались мы, значит, в прятки играть. Вечер уж, сумерки, самое время. И так мне, понимаешь, захотелось в убежище нашем схорониться. Ну, думаю, чего бояться-то? Другие вон дрожат, туда ни ногой, значит, искать там точно никто не станет. Выйду, думаю, победителем, всех обставлю. Я ж не из пугливых, верно?
Ну, забрался я туда, сижу тихо, мышь не шелохнётся. Минута проходит, вторая… Тишина. И так мне хорошо, спокойно. Думаю: «Эх, вы, мелюзга, страхов себе напридумывали, а сами в них поверили». И только я это подумал — тут всё вокруг и пошло ходуном. Закрутилось, завертелось, будто меня в омут затянуло. Вы мне верьте, не верьте, а оказался я… в другом месте. Не просто в другом — в другом совсем, непонятном. И время там другое, и пространство это… странное. Будто я сразу везде и нигде. В одном месте и сразу во всех.
Вот тут-то мне страшно и стало. Ох как страшно! Всё вокруг — сумбурное, жуткое, не разобрать ни черта. И темно, и светло разом. Улицы вроде наши, стены, дома, люди мелькают — знакомые вроде, а чужие какие-то, не такие. В ушах звон стоял — то ли ветер, то ли голоса, не поймёшь. Я как подскочу, как побегу, а сам на месте, кажется, стою — ноги будто ватные, не слушаются. Сколько это длилось — не скажу. Может, минута, а может, и несколько часов кряду. Очнулся я уже в другом убежище, на другом конце Города. Как туда попал — ума не приложу.
— Ой, да брось заливать-то! Небось сам перебежал, пока никто не видел, а теперь байки травишь!
— А я ему верю! Я тоже раз поспорил, язык-то без костей, похвастаться захотел, смелый, мол, какой. Залез в убежище один, сижу, жду. И точно так же всё завертелось, закружилось — и оказался я в степи. Один-одинёшенек, ветер свищет, травы шумят, а кругом — ни души. Где это, думаю, куда меня занесло? Насилу дорогу домой нашёл, к ночи только вернулся. Мамка мне тогда такой нагоняй устроила — до сих пор помню!
— Да ерунда это всё, сказки для малых детей.
— Может, и ерунда, только я с той поры в убежища один — ни ногой. И ты погляди: если мы все вместе играем, ватагой, — ничего, обходится. А как один останешься — берегись. Знай: вылезешь, а там Одонг злющий, бандиты лихие, а то и вовсе никого. Ну его, одному-то. Страшно.
По Городу пронёсся тревожный слух, от которого у многих похолодело внутри: непонятная, страшная болезнь начала поражать его жителей. Сначала говорили шепотом, потом всё громче, а сегодня нашли первое тело. Дружинники быстро оцепили место, никого не подпускали близко, отгоняли любопытных суровыми окриками, но даже издалека было ясно: перед смертью этот человек мучился страшно, нечеловечески. Тело его покрывали жуткие язвы, кожа была бледна, как мел, лицо осунулось, иссохло, будто вся жизнь вытекла из него за считанные часы. Он выглядел так, словно сгорел изнутри — быстро, мучительно, дотла. И самое пугающее: те, кто видел этого мертвеца всего несколько дней назад, шептались теперь, потрясённо округляя глаза, что тогда он был совершенно здоров, бодр, весел, полон сил. Ничто не предвещало такого конца.
Вдобавок ко всему, на вокзал один за другим прибыло два поезда — гражданский и военный. Солдаты из второго состава начали наводить свои порядки: суетились, обшаривали вагоны, перекрывая подходы, а потом быстро, грубо и без объяснений выгнали всех иноземцев из поезда, буквально выпихнули их в Город. Теперь по улицам, не зная, куда податься, слоняется толпа потерянных, испуганных, чужих людей. Вы смотрите на них с недоверием, с растущей тревогой, почти со страхом. Что, если эти пришлые, которым негде жить и нечего есть, начнут ломиться в ваши дома, требовать еды и крова? Что, если они станут отнимать последнее, пользуясь суматохой и беззащитностью горожан? Чего от них ждать? Какой подлости, какой низости? Вам самим бы сейчас уберечься, себя защитить, а тут ещё и эти…
Сами же военные, выставив жёсткий кордон и отказываясь кого-либо пускать на вокзал, отправили свой отряд в Город. Для чего? С какой целью? Может, они тоже решили, пользуясь моментом, отбирать ваш хлеб, ваши припасы, прикрываясь чрезвычайным положением и нуждами армии? Или, того хуже: что, если они решат остановить распространение болезни самым радикальным способом? Что, если им прикажут попросту перебить всех здесь, в этом городе, чтобы зараза не пошла дальше, прежде чем местные врачи вообще поймут, как её лечить? Такое ведь уже бывало — отчаянные меры во имя спасения многих ценой немногих.
Неспокойно всё это. Страшно. Тревога сдавливает горло, не даёт вздохнуть полной грудью. Совершенно неясно, что делать дальше, как быть, к кому обратиться за помощью, если помощи ждать неоткуда. Остаётся только одно — выживать. Выгрызать своё право на жизнь зубами, если потребуется, отстаивать каждый день, каждый час, каждую крупицу тепла и еды. Потому что, кроме вас самих, в этом городе, охваченном болезнью и страхом, вас никто не защитит. Никто.
Недавно Кузнечик, паренёк с окраины, серьезно захворал — так, что все перепугались не на шутку. Закашливался до хрипоты, до свиста в груди, задыхался, губы синели, как у утопленника. Сам бледнющий, а щёки пылали ярким, нездоровым румянцем — тронешь его, а он кипяточный, будто мамкин суп, что только с плиты сняли. И с каждым часом ему всё хуже становилось, прямо на глазах угасал, таял, как свеча на ветру.
Мы уж думали — помрет, бедолага. Совсем плох был. Даже врача позвали, хоть паренёк и упирался, не хотел чужих людей в дом пускать, да толку-то? Врач пришёл, посмотрел, руками только развёл — ничего, мол, не понимаю, не знаю, чем помочь. И ушёл. Тогда мы, кто постарше да посмекалистее, решили сами действовать. Начали по шкафам у родни лазить, у соседей просить, собрали со всех окрестных домов все таблетки, какие только нашлись, — горсть пёструю, разноцветную. Решили скармливать Кузнечику понемногу, авось какая-нибудь да поможет. А он, в бредовом своём сознании, возьми да всё и смешай сразу. Растолок камнями в пыль, перетряхнул в коробочке из-под спичек и разом, единым духом, всё это выпил.
Ох и плохо же ему стало после этого! Мы уж думали — всё, конец. Сначала прошибло его потом — да так, что все вещи насквозь вымокли, хоть выжимай. Потом тошнило, рвало, губы пересохли до трещин, метался в жару. Ну, решили мы тогда — каюк парню. Видать, решил поскорее на тот свет отправиться, чем так мучиться. А тут он ещё и сознание потерял — лежит, не дышит почти. Мы собрались, поплакали, решили похоронить по-человечески, как следует, — своей-то семьи у него не было, всё одно мы теперь за родню. Уже взяли его за руки-за ноги, понесли было, а он возьми да очнись! Глаза открыл, смотрит на нас — и как ни в чём не бывало! Жив, здоров, глаза ясные, румянец обычный. Давай вырываться, ругаться на чем свет стоит — и такой бодрый, каким мы его уже давно не видели. Словно и не болел вовсе.
Мы, конечно, налетели на него с расспросами: какие таблетки, как смешивал, в каких пропорциях, сколько чего было? А он только плечами пожимает: не помню, говорит. Мол, случайно как-то вышло, само собой — будто руку кто-то повёл, не иначе. И всё тут. Ни названий, ни количества — ничего.
А потом припомнилось: у некоторых ребятишек по одному-два раза тоже так получалось. Что-то намешают из того, что под руку попадётся, подсыплют такую мешанину домочадцам потихоньку в еду или питьё, те сперва совсем плохи становятся — хуже, чем до того были, а потом, глядишь, и поправляются. Выходит, помогает? Но другие пытались повторить, точь-в-точь как в первый раз сделать, да только толку никакого. С таких смесей — одна рвота да понос, да слабость, иногда чуть полегче станет на денёк, а потом опять болезнь одолевает, да ещё пуще прежнего.
Хитрое это дело, видно. Не каждому дано. Но знать бы, кто и на что меняет такие порошочки… Кто умеет их составлять, кто знает секрет. Надо бы почаще в сундучках да тайничках что-нибудь оставлять — лакомства там, игрушки занятные, блестяшки какие. Глядишь, кто и решится поменяться, поделиться своим умением или готовым порошком за нужную вещицу.
То и дело дети Города собираются вместе, в одном из убежищ, и рассказывают друг другу разные истории. И вот одна из них.
Слушай сюда, малышня. Мне эту историю рассказал Птах, а ему - Гайка, тот самый Гайка, который сейчас вырос и на заводы ушел. А Гайке рассказывал Лохматый, ну, тот, который уже сам с детьми нянчится. А ему уж кто рассказывал - не помню, но, говорят, это не байка вовсе, и первым рассказал её Чижик, которого уж и след простыл - так давно это было. А был он, Чижик то есть, сынком того самого мужика, о котором эта история. Только вы смотрите - цыц. Ни слова, пока я не расскажу. Мужик-то сгинул, проявите уважение к мертвецу, не то он из Степи поднимется и в Ваши окна скрести начнет.
Слышите стук камня о камень? Вот также стучали тогда ошалевшие дядьки. Стук-стук. Стук-стук. Слышите, как землю роют, будто когтями? Слышите, как стонет она? Вот так они ее рыли по чьему-то указу. Шепчут, что сами Власти настояли на том. Да-да, ей-ей не вру! Прямо-таки в Степи, нашли какое-то место, по картам, по звездам считали, с вумными штукенциями ходили-бродили, да нашли что-то, и давай рыть-копать. Говорили им, не надо, да кто ж их остановит. Сами знаете, человек, как взрослым становится, последний ум теряет, и понимания в нем никакого не остается.
Ну, наконец, выкопали. Зияла в степи здоровая дыра, будто пулей прострелили тело человечье, и в нем теперь отверстие енто. И из той дыра сочилась - не, не кровь, но тьма какая-то, холод и жуть. Но разве ж может взрослый, ослепленный своим азартом, учуять это?
Полезли они в тоннель, что вырыли, и давай дальше копать. А там темно, и воет что-то постоянно - копатели отмахивались, мол, ветер завывает. Невдомек им было, что какой уж там ветер, под землей-то? То Степь плакала. По своей плоти да по их скорой смерти.
Несколько дней копали. Пробирались через дебри, стены укрепляли, терзали землю изнутри. Света белого не видели, уж забыли, какой он - так много времени там провели. Копают, устанут, перекусят, чем им вниз спустят, спать лягут, проснутся и опять за работу. И с каждым днем уставать стали все сильнее, времени на отдых все больше нужно было. Но продолжали рыть. Пока с ног от усталости не начнут валиться, роют, да опять поедят, соснут и принимаются за дело. Шкряб--шкряб. Стук-стук. Лопатами о землю да киркой о камни. Шкряб-шкряб. Стук-стук.
Легли они спать в очередной раз, просыпаются - да не все. Двое мертвыми лежали - белые-белые, седые-седые, кожа как не их - вся в пузырях, почерневшая, будто изрытая, словно их камнями забивали, а плоть маленькими лопатами перекопали, и лица в ужасе застыли. Кто бежать пробовал, так их обратно загнали, сказали, мол, дальше копайте, а этих прямо тут и похороним.
И тогда началось. Поговаривают, встретили копатели кого-то. Знаем мы сегодня - то Шабнак была. Баба глиняная на костяных ногах. Бросились бежать от нее, да разве ж под землей, когда степь так ранил, убежит далеко человек от Шабнак?
Тем днем почти все померли. А кто не помер - тех заживо закопали, чтобы не рассказали ничего, да чтобы с ними вместе Шабнак не вышла.
Один, все же, далеко убежать смог - почти до выхода добрался. Передал весточку сыну, оттуда и знаем о том, что там было. Говорят, где-то в городе егойный дневник даже запрятан - Чижик уберег отцовские записи. А сейчас, поговаривают, дневничок тот где-то выплыл, за ним Шабнак вышла на охоту, почуяв. Ты гляди, ночью в окно не выглядывай, ежели стук услышишь - то людоедка записи ищет, обиженная, больная, с плотью поеденной. И будет в окна ваши скрести. Руками-ветками стучать, по ночам заглядывать, ждать, пока кто из вас ей в глаза заглянет.
Город не богат на громкие события, а потому каждая новость разлетается мгновенно. Так, два дня назад, будто гром среди ясного неба, жителей поразило известие о смерти одного из жителей. Да не кого-нибудь, а управителя заводских. Хороший был мужик, толковый. Давал работу по силам, помогал в трудный час, нередко выступал посредником, если требовалось уладить неурядицы между рабочими, позволяя не доводить дело до Сабурова или суда Каина. Нередко он умудрялся найти лишнюю еду, новенькую одежду. Никто не задавался вопросом, как ему это удавалось - главное, что все было свежим и находило хозяев среди простых жителей. Более того, в последнее время Труба достаточно активно выступал с различными заявлениями, изрядно пошатнув авторитет власти. Он говорил о скорых изменениях и прекрасном будущем, в котором люди равны, все живут в достатке, а Город развивается и становится больше, современнее, безопаснее. Это заявление звучало как утопия, и не всем пришлось по вкусу. Далеко не каждый готов признать себе равным дикаря из Степи. Но, тем не менее, идея о лучшей жизни отозвалась в сердцах многих.
Два дня назад было найдено тело - сомнения нет, это он. Видимо, Власти все-таки устали терпеть его выходки. Что же получается, Триумвират будет душить любого, кто выступит против них? Ну уж нет. Можно заглушить голос одного человека, но вы не позволите им заглушить волю Народа. Вечером того же дня Бойни уже не работали так, как прежде - значительная часть заводских отказались работать и вышли на улицы, требуя ответа. Но власти до сих пор молчат.
Пламя свечей едва освещает небольшое помещение, наполненное детьми. Тени пляшут по стенам, пока мальчишки и девчонки перебегают друг к другу, увлечённо вполголоса рассказывая свежие сплетни. Один из них задумчиво смотрит на маленькие огоньки и медленно капающий воск.
А слыхали такую историю? Мамка мне рассказывала, про караван Бубнового туза.
Детвора замолкла, обратив внимание на рассказчика. Тот, понизив голос, продолжал:
Раньше, говорит, бродил по стране караван циркачей. Путешествовали, значицца, по городам, представления давали интересные, толпы зрителей собирали. Да не простой тот цирк был - в нём почти всё дети выступали, вот как мы - такие же. А самое-то интересное - откуда их там столько много было? Так вот здесь и кроется тайна страшная. Говорят, не просто они выступали, а детей себе крали! Приходят, получаецца, в город, дают представление-другое, а перед самым отъездом объявляют, что специальное выступление дают, для детей бесплатное совсем - ни гроша не возьмут. Набежит детвора к ним, радуется, веселится - сказку настоящую там показывали, говорят, не устоять было. Так уж хотелось на представление им, что будто ноги их сами туда несли. Взрослые и запрещали, и запирали, и чего только не делали. Куда уж там! Убегали всё равно. А на утро хвать - и нет уже каравана циркового в городе, след простыл.
Пламя свечей подрагивало от сквозняка, из-за чего тени дёргались в странном танце. Малышня, затаив дыхание, ждала продолжения.
А в городе дети некоторые пропали, и не видел их никто. Пришёл на представление - было такое. А домой не вернулся. Родители ищут, с ног сбиваются, весь город вверх дном переворачивают - нет малых нигде, пропали совсем, и не знает никто ничего. Это выходит, заманивали циркачи нашего брата, а потом под шумок цап - и утащили к себе, и сразу вон из города!
И даже не сбегали украденные? Вот я бы в лепёшку расшибся, но себя в обиду не дал!
Рассказчик продолжал, активно жестикулируя, от чего свечи почти гасли:
А детей покраденных они там урабатывали так, что те себя помнить, мол, переставали, и родителей своих, и вообще всех. И, значицца, становились они так сами циркачами, которые потом других детей заманивали. И без конца так продолжалось - караван снуёт из города в город, дети после их выступлений пропадали вместе с караваном, и не находил их никто.
Что же караван не изловил никто? Неужто взрослые совсем мозгами набекрень, что два и два сложить не могут?
Так поди разбери, который караван энтот самый. Тогда, говорят, бродячий цирк не один был. Вот и как понять? Взрослые, конечно, те ещё умники, да вот как-то не сообразили, что с этим всем делать. Пока там до них допёрло что к чему, детей уже много где пропало. Стали они все такие цирки подозревать, да ещё пуще нашего брата стращать. Мол, украдут тебя цирковые фокусники, и поминай как звали.
Ну ладно - взрослые. А чего малые, неужто не боялись?
Побаивались, конечно. Так ведь сила была в том караване какая-то, что устоять никак невозможно было. Тянет туда, как гайку к магниту, и всё тут. Убегают на представление, хоть ты тресни! А самое зловещее знаете что?
Ну?!
Вот крадут они новых себе детей, циркачами те становятся, а в караване будто народу больше не становится!
Догорающие свечи уже потрескивали на расплавленном воске, постепенно затухая. Рассказчик совсем понизил голос.
Мамка говорит, ужасы какие-то они с детьми делали. Такие, что не каждый переживёт. А уйти из каравана никто не может - держит их там что-то крепко, как цепями. И поползли скоро на всю страну слухи про тот караван. Мол, зовётся он караваном Бубнового туза, детей крадёт, ужасами всякими изводит, что умом тронешься.
Слышал я похожую историю. Только караван тот звался караваном Пиковой дамы, а детей они там резали на мясо, что быков на заводе нашем, и прям сжирали же сами. И оттого у них сила какая-то была, почему и приманивали других детей.
Да ты свисти-то больше! Скажешь тоже - сжирали. Станет тебе даже тронутый умом человечину есть? Неее, там другое было, точно вам говорю.
Ну, не сжирали, а в жертву приносили. Обряды какие-то жуткие проводили, вот их больше и не становилось.
Тебе-то откуда знать? Ты как ляпнешь что, так всё невпопад муть какую-то! А мамка моя эту историю наверняка знает - она тогда сама малой была, и на такие представления сама сбегала. Повезло ей - не украли, жива осталась, иначе я б тут вам и не рассказывал ничего.
А может и знаю! Я как-то подслушал у взрослых один разговор, и был он про караван цирковой, и детей пропадающих! Вот ей-ей, так и говорили! И про Пиковую даму там было!
Да хоть про червового валета! Слухи, главное, по всей стране шли, даже в самых дальних деревеньках про то шептались. И тут случилось оно!
Последние свечи догорели и, выпустив дымок, погасли. Помещение погрузилось в полутьму, скрыв лица сидящих в кругу. Все оставались на местах, напрягшись в ожидании.
Пришёл, значицца, цирковой караван в наш город. И всё как по той же дорожке - представления дают, а потом объявляют, что ещё одно дадут, бесплатное для детишек. Ну, взрослые напряглись, конечно. Детворы всё равно набежало. А на утро, как водится, ни каравана, ни детей! Много тогда мальцов пропало, взрослые совсем разозлились, искать пошли повсюду. Говорят, нашли в степи где-то следы чьей-то стоянки: все разворочено, кровищи тьма, ни одной живой души, ни даже тел. Вот тогда громыхнуло - допёрли взрослые, что бродячий цирк опасен, и дети исключительно из-за него пропадают. И пошли, значицца, гонять они всех циркачей. По всей стране цирки громили, циркачей хватали, над некоторыми расправу устроили, некоторых допытывали, да только ничего толком и не узнали. Каравана того самого с тех пор след простыл, не видели его нигде больше. А цирки теперь - штука редкая, вот и на нашем веку ни один в город и не приходил. Поговаривают, однако, что духи тех, кто в ентом караване был, теперь неупокоённые бродят по земле, во снах страшных приходят кому-то, зовут и просят помощи. Мол, освободиться хотят, да держит их что-то в нашем мире живых, будто всё ещё они прикованы, как будто раньше, к каравану.