Принимала роды у половины знати и знает все их тайны. #ТайныРодов #ЧерныйШантаж #ВластьНадЖизнью
Весть о смерти Папы
Колокола Барджелло зазвонили на рассвете — не тревожно, не празднично, а глухо, мерно, как бьётся сердце умирающего. Папа Лев X покинул этот мир. Святой Престол опустел.
Для одних это траур. Для других — шанс. В городе, где сходятся интересы Авиньона и Венеции, где учёные спорят с инквизиторами, а наёмники продают мечи тому, кто больше заплатит, смерть понтифика — не просто церковное событие. Это начало большой игры.
Теперь каждый, кто носит сутану, смотрит на горизонт с тайной надеждой или страхом. Путь к тиаре неблизок: нужны деньги, союзники, компромат на соперников. Нужен божественный знак — пророчество, реликвия или чудо. А главное — нужно успеть, пока сезон штормов не отрезал город от метрополии.
Кто станет новым Папой? Тот, кто сумеет собрать больше голосов, больше золота и больше веры. Или тот, кто докажет, что именно он избран свыше. Барджелло затаил дыхание. Большая игра начинается.
Университет остался без головы. Прежний канцлер, старый Галиотто Джустиниани, мечтатель и глупец, отправился в туманные земли с белым голубем в клетке — символом мира и доброй воли. Голубя не оценили. Как и самого канцлера. От него не осталось даже регалий, чтобы похоронить.
Теперь кресло главы Храма знаний пустует. Лучшие умы города уже поглядывают на него с плохо скрываемым интересом. Для администрации это кресло — рычаг влияния на науку, ресурсы и кошельки. Для Церкви — возможность подмять Университет под себя или потерять его навсегда. Для учёных — шанс обрести голос, который будет звучать громче епископских проповедей.
Кто станет новым Канцлером? Прагматик, который продолжит щедро платить церковную десятину? Идеалист, готовый отстаивать науку до костра? Или тёмная лошадка, о чьих намерениях никто не догадывается до последнего? Ставки высоки, и каждый понимает: тот, кто сядет в это кресло, определит не только судьбу Университета, но и судьбу всего города.
#орг_инфо
Общий игровой чат для игроков и мастеров -
https://vk.me/join/2H28ZL5vLkWTAF8d1Wpn3EfUqdBBulYxdbM=
Добавляйтесь)
Маддалена не помнила, когда в последний раз спала без снов. Во сне к ней приходили дети — те, которых она вынуждена была забрать. Они стояли молча, глядя чумными, чернильными глазами, и она просыпалась с холодными руками. Она знала: если когда-нибудь кто-то узнает, что она делает на самом деле, её назовут предательницей. А может, и святой. Но скорее — просто сожгут.
В городе её знали как «Бабку Кровавую» — повитуху, которая принимала роды у половины знати Барджелло. Шептались, что у неё на руках по локоть в крови, и это была правда. Но кровь бывает разная. Бывает кровь роженицы, которая кричит от счастья, прижимая к груди здорового младенца. А бывает — кровь новорождённого, чьи глаза уже подёрнуты чернильной дымкой, а изо рта тянется тонкая нить чёрной слюны. Чумное отродье. Скверна. Так говорит Церковь. Так говорит закон.
Но Маддалена слишком много видела матерей, которые не хотели отдавать своих детей на костёр. И однажды, глядя в глаза очередной роженице — молодой графине, чьё имя она поклялась забыть, — она не смогла. Спрятала младенца. Не убила, а передала тихим людям, которые приходят к стене раз в месяц и забирают такие же свёртки. Потом был ещё один случай. И ещё. Она знает, что это предательство. Но Бог, если он есть, должен понять: она не убийца. Она просто не может больше убивать.
Донна Виттория Пеллегрини — вот кто называет вещи своими именами. Богатая вдова, владелица секретов, женщина, которая своим умом пробила себе место в Совете. У Виттории — власть, связи, бывшие любовники в администрации (поговаривают о советнике Лоренцо, но лучше не повторять) и уверенность, что она — единственная женщина в городе, достойная править. Маддалена её уважала. И ненавидела. Могла ли Маддалена уничтожить Витторию? Или возвысить?
Чтобы защитить себя и своё дело, Маддалене нужно место в Совете. Она устала быть просто «повитухой для богатых» — она хочет влиять на законы, которые решают, кому жить, а кому сгореть. Есть два пути: либо подсидеть Витторию, нарыв на неё компромат похлеще, чем её бывшая связь с Лоренцо; либо найти другой способ — например, выйти замуж за одного из членов Совета (говорят, судья Манфреди всё ещё холост… или тот же Лоренцо, если Виттория ему надоела). А можно и самой пробиться — на волне «женской власти», которую Виттория же и подняла. Донна дала женщинам право голоса? Прекрасно. Теперь пусть подвинется.
Маддалена говорила, что убивала заражённых детей не из жестокости — из жалости. Но город прозвал её «Бабкой Кровавой» и плевал вслед. Потому что не все матери могут смириться с тем, что их ребёнок нечист, не видели в них скверны, только своё любимое долгожданное дитя. Она пришла к кардиналу Фарнезе за исповедью — тот отмахнулся, не взглянув. Разозлённая, она сидела на ступенях храма, когда рядом остановился священник Осьмо Мольдинале. Он не спросил о грехах — он предложил индульгенцию. За золото. Маддалена рассмеялась: продажная церковь. Но она устала от проклятий и осуждающих взглядов. Заплатила.
Несколько дней спустя на рыночной площади толпа снова окружила её. В неё летели оскорбления. Она выпрямилась, вытащила свиток с печатью и выкрикнула: «Я исповедалась! Бог меня простил. Вот индульгенция. Кто вы такие, чтобы спорить с Церковью?» Толпа затихла.
Индульгенция, купленная у продажного священника, защищает её перед толпой, но она же — улика. Если Мольдинале захочет, он может заявить, что индульгенция поддельная, а исповедь — фикция. И тогда Маддалена не только потеряет защиту, но и будет обвинена в подлоге.
Её вера треснула не в один день, а раскалывалась медленно, как лёд на весеннем море — сначала тонкая трещина, потом глубже, и вот уже целые глыбы расходятся в разные стороны. В одной половине души — Церковь, которую Маддалена когда-то чтила: с её строгими законами, с Чумой-карой, с нечистыми младенцами, которых надлежит уничтожать. В другой — то, что она видела своими глазами: плачущая графиня, прижимающая к груди заражённого ребёнка; крошечные пальчики с чернильными прожилками, которые ещё сжимаются в кулачок; люди, которые забирают этих детей и не считают их чудовищами. Церковь говорит: «Это скверна, убей». А сердце говорит: «Это дитя». И Маддалена не знает, кому верить. Она купила индульгенцию у Мольдинале, но не купила покоя. Она молится, но не уверена, что её слышат. Иногда ей кажется, что Чума — действительно кара, и она только отсрочивает неизбежное. А иногда — что её Бог не в соборе, не в индульгенции, не в кардинальской проповеди, а в этом самом кулачке, который разжимается, когда ребёнок засыпает. И однажды, думает она, придётся выбирать окончательно: вера отцов или правда её собственных рук.
Три месяца назад, принимая роды у женщины с дальнего форпоста, Маддалена услышала нечто странное. Роженица, измученная схватками, вдруг запела — тихо, на языке, которого Бабка не знала, но чувствовала кожей. Слова были древними, гортанными, и от них воздух в комнате стал холоднее. «Это Песнь Девы, — прошептала женщина, когда всё закончилось. — Её поют наши старухи, когда дитя уходит. Ты ведь тоже отдаёшь детей, правда?» И сунула в руку Маддалены истрёпанный клочок пергамента с записанным текстом.
Песнь говорит о богине, которая полюбила смертного, родила сына и потеряла его — так же, как она сама теряла младенцев. В словах гимна она нашла странное утешение: если древние боги тоже плакали по детям, может, её грех не так велик? А может, наоборот — она только глубже погружается в ересь. Она не знает. Но когда держит пергамент в руках, ей кажется, что кто-то очень старый — старше Церкви, старше Чумы — смотрит на неё и понимает.
Песнь Девы
Я спала в горах, когда мир был юн.
Я видела, как море целует скалы, и не знала имени этому чувству.
Я смотрела, как смертные строят стены, и не знала, зачем они.
Я была одна — не богиня, не дух, просто дыхание в камне, тепло под землёй, свет, который никто не зовёт.
А потом пришёл ты.
Ты не молился. Ты спрашивал. Ты не просил защиты — ты хотел понять.
Твои глаза смотрели на меня не как на чудо, а как на тайну, которую стоит разгадать.
Твои руки не дрожали, когда ты прикасался к алтарю. Твоё сердце стучало громче, чем прибой.
Я, бессмертная, вдруг почувствовала время — потому что в твоих глазах оно было сочтено.
Ты говорил со мной три ночи.
На первую ночь я узнала, что значит слушать.
На вторую — что значит ждать.
На третью я полюбила. Не так, как любят боги — издалека, покровительственно, холодно. Я полюбила, как любит земля дождь — всем существом, без памяти, без остатка.
Я была Девой — не знавшей мужа.
Но я захотела. Захотела то, чего не дано богам.
Я захотела дитя. От тебя. От смертного.
Не наследника престола, не героя, не жреца — просто сына. Просто плоть от моей плоти, который сможет смеяться, плакать, стареть, бояться и всё равно быть.
И ты дал мне его.
Я носила его под сердцем, которого у меня никогда не было.
Я родила его в пещере, где когда-то спала одна.
Я положила его на камень, и камень стал колыбелью.
Я мечтала, что он вырастет среди людей.
Что он будет играть на улицах, которые я хранила.
Что он полюбит кого-то так же, как я полюбила тебя.
Что он умрёт старым, окружённый внуками, и я приму его душу и унесу в горы, как уносят сокровище.
Выборы Папы
Маддалена понимает: кто бы ни стал Папой, это напрямую определит, будет ли она жить — или гореть. Де Паллас, узнав о её связи с заражёнными младенцами, отправит её на костёр без раздумий. Фарнезе — скользкий политик, но он уже однажды отвернулся от неё, и второго шанса не будет. Единственный, кто вызывает у неё сдержанное уважение, — Кинкетто: он хотя бы верит в милосердие, а не в огонь. Если она поможет Кинкетто набрать влияние — советом, деньгами или компроматом на его врагов, — праведный священник будет ей обязан. А благодарный Папа, пусть и не сразу, может даровать не только прощение, но и поддержать её притязания на место в Совете — как женщину, которая спасла не одну душу для Церкви. С Мольдинале проще: он у неё на крючке из-за той самой индульгенции, и, если его амбиции пойдут вверх, Маддалена сумеет выторговать себе покровительство в обмен на молчание. Главное — не дать тиаре упасть на голову фанатика.
Выборы Канцлера Университета
Университет для Маддалены — это путь к легитимизации. Если она первой поддержит нового Канцлера, который окажется благодарным и прагматичным, она получит не только доступ к знаниям о Чуме, но и официальный рычаг влияния. Канцлер может замолвить за неё слово перед Советом: «Эта женщина спонсирует исследования, помогает нашим лекарям, без неё мы бы не справились». Это звучит куда весомее, чем «повитуха с тёмным прошлым». Ей нужен Канцлер, который ценит не молитвы, а реальную помощь городу. Возможно, стоит присмотреться к тому, кто сочувствует изгнанным учёным вроде Серафины делла Луна, или к тому, кто открыто выступает за практическую медицину. Если такой человек сядет в кресло главы Университета, Маддалена сможет войти в Совет не как вдова или интриганка, а как рекрутер и благотворительница, на деле доказавшая свою полезность. А кресло в Совете — это не только власть, но и защита. От Церкви. От Виттории. От всех, кто называет её «Бабкой Кровавой».
Союзники и связи
Священник Осьмо Мольдинале — продал ей индульгенцию после того, как Фарнезе отказал. Маддалена знает, что он — жулик, но индульгенция пока защищает её от толпы. Правда, он же может в любой момент объявить её поддельной. Это паритет.
Советник Лоренцо Барберини — потенциальный союзник или враг. Маддалена знает о его романе с Витторией. Если Лоренцо захочет насолить бывшей любовнице, Бабка может стать его инструментом.
Отец Джорджио Кинкетто — один из немногих священников, кто не смотрит на неё с отвращением. Маддалена уважает его честность. Если её тайна раскроется, Кинкетто может попытаться её защитить.
Донна Виттория Пеллегрини — главная соперница в борьбе за Совет. Виттория знает или догадывается о секретах Маддалены. Их противостояние может перерасти в открытую войну.
Кардинал Алессандро Фарнезе — тот, кто однажды уже отказал ей в исповеди. Маддалена не забыла. Если до него дойдут слухи о связи Бабки с теми, кто забирает заражённых младенцев, он уничтожит её без колебаний.
Судья Витторио Манфреди — единственный в городе, кто смотрит на неё не со страхом или отвращением, а с уважением. Маддалена замечала этот взгляд — на рынке, в коридорах Совета, на редких заседаниях. Он никогда не говорил лишнего, не лез с расспросами, но она чувствовала: этот человек понимает, чего стоит её работа. Понимает и не осуждает. Это восхищение — тихое, невысказанное — было для неё как глоток чистой воды в болотной гнили. Она не искала его. Но берегла. Потому что такое встречается раз в жизни.
Задачи на игру
Получить место в Совете. Скомпрометировать Донну Витторию или найти иной путь во власть.
Разгадать тайну культа Девы — понять, может ли древнее знание исцелить заражённых или Чума — не проклятие, а новая природа.
Защитить свою сеть. Тайна передачи заражённых младенцев должна оставаться тайной любой ценой.
Балансировать между Церковью и теми, кто помогает детям. Индульгенция не защитить ее от фанатиков. Контакт с теми, кто забирает детей, делает её уязвимой. Маддалена должна удержаться на этом лезвии.