Вариант для тех, кто не нашёл себе места в списке ниже, либо для тех, кто не знает, какая роль ему интересна.
По Городу пронёсся тревожный слух, от которого у многих похолодело внутри: непонятная, страшная болезнь начала поражать его жителей. Сначала говорили шепотом, потом всё громче, а сегодня нашли первое тело. Дружинники быстро оцепили место, никого не подпускали близко, отгоняли любопытных суровыми окриками, но даже издалека было ясно: перед смертью этот человек мучился страшно, нечеловечески. Тело его покрывали жуткие язвы, кожа была бледна, как мел, лицо осунулось, иссохло, будто вся жизнь вытекла из него за считанные часы. Он выглядел так, словно сгорел изнутри — быстро, мучительно, дотла. И самое пугающее: те, кто видел этого мертвеца всего несколько дней назад, шептались теперь, потрясённо округляя глаза, что тогда он был совершенно здоров, бодр, весел, полон сил. Ничто не предвещало такого конца.
Вдобавок ко всему, на вокзал один за другим прибыло два поезда — гражданский и военный. Солдаты из второго состава начали наводить свои порядки: суетились, обшаривали вагоны, перекрывая подходы, а потом быстро, грубо и без объяснений выгнали всех иноземцев из поезда, буквально выпихнули их в Город. Теперь по улицам, не зная, куда податься, слоняется толпа потерянных, испуганных, чужих людей. Вы смотрите на них с недоверием, с растущей тревогой, почти со страхом. Что, если эти пришлые, которым негде жить и нечего есть, начнут ломиться в ваши дома, требовать еды и крова? Что, если они станут отнимать последнее, пользуясь суматохой и беззащитностью горожан? Чего от них ждать? Какой подлости, какой низости? Вам самим бы сейчас уберечься, себя защитить, а тут ещё и эти…
Сами же военные, выставив жёсткий кордон и отказываясь кого-либо пускать на вокзал, отправили свой отряд в Город. Для чего? С какой целью? Может, они тоже решили, пользуясь моментом, отбирать ваш хлеб, ваши припасы, прикрываясь чрезвычайным положением и нуждами армии? Или, того хуже: что, если они решат остановить распространение болезни самым радикальным способом? Что, если им прикажут попросту перебить всех здесь, в этом городе, чтобы зараза не пошла дальше, прежде чем местные врачи вообще поймут, как её лечить? Такое ведь уже бывало — отчаянные меры во имя спасения многих ценой немногих.
Неспокойно всё это. Страшно. Тревога сдавливает горло, не даёт вздохнуть полной грудью. Совершенно неясно, что делать дальше, как быть, к кому обратиться за помощью, если помощи ждать неоткуда. Остаётся только одно — выживать. Выгрызать своё право на жизнь зубами, если потребуется, отстаивать каждый день, каждый час, каждую крупицу тепла и еды. Потому что, кроме вас самих, в этом городе, охваченном болезнью и страхом, вас никто не защитит. Никто.
Город не богат на громкие события, а потому каждая новость разлетается мгновенно. Так, два дня назад, будто гром среди ясного неба, жителей поразило известие о смерти одного из жителей. Да не кого-нибудь, а управителя заводских. Хороший был мужик, толковый. Давал работу по силам, помогал в трудный час, нередко выступал посредником, если требовалось уладить неурядицы между рабочими, позволяя не доводить дело до Сабурова или суда Каина. Нередко он умудрялся найти лишнюю еду, новенькую одежду. Никто не задавался вопросом, как ему это удавалось - главное, что все было свежим и находило хозяев среди простых жителей. Более того, в последнее время Труба достаточно активно выступал с различными заявлениями, изрядно пошатнув авторитет власти. Он говорил о скорых изменениях и прекрасном будущем, в котором люди равны, все живут в достатке, а Город развивается и становится больше, современнее, безопаснее. Это заявление звучало как утопия, и не всем пришлось по вкусу. Далеко не каждый готов признать себе равным дикаря из Степи. Но, тем не менее, идея о лучшей жизни отозвалась в сердцах многих.
Два дня назад было найдено тело - сомнения нет, это он. Видимо, Власти все-таки устали терпеть его выходки. Что же получается, Триумвират будет душить любого, кто выступит против них? Ну уж нет. Можно заглушить голос одного человека, но вы не позволите им заглушить волю Народа. Вечером того же дня Бойни уже не работали так, как прежде - значительная часть заводских отказались работать и вышли на улицы, требуя ответа. Но власти до сих пор молчат.
История Каравана Бубнового туза в той или иной степени затронула каждого жителя Города. Но для тебя она имеет особое значение. Совсем иное, чем для всех остальных. Она въелась в память, проросла корнями в сердце и до сих пор кровоточит, стоит лишь вспомнить тот вечер.
Ты помнишь его до мельчайших подробностей. Коридор вашего дома, тусклый свет керосиновой лампы, которая отбрасывала длинные, зыбкие тени на стены. Вы стояли там с братом и тихо, почти шёпотом, ругались. Родители строго-настрого запретили вам идти на ночное представление Каравана. Сказали, что это опасно, что чужие люди в городе, что нечего шастать по темноте. Ты, послушная дочь, была намерена подчиниться их запрету, как делала всегда. Но братишка... он был младше, горячее, упрямее. Он вознамерился во что бы то ни стало попасть на ту самую специальную программу, о которой шушукались все окрестные мальчишки.
— Да как ты не понимаешь!? — тихо шипел он на тебя, боясь разбудить родителей, но в голосе его кипела такая страсть, такая обида, что слова звенели в воздухе. — Они специально ко мне подошли и пригласили! Смотри, вот!
Он сунул тебе в руки небольшую игрушку — маленького, нелепо сшитого клоуна с нашивными пуговицами вместо глаз и красной тряпичной улыбкой. От игрушки пахло пылью и чем-то сладковатым, приторным.
— Они обещали, что после представления научат меня фокусам! Настоящим! — продолжал он, глаза его горели. — Я вернусь известным циркачом, мы заживём по-новому! У нас будет много денег, мы сможем увидеть множество стран! Ты только представь!
Но ты не разделяла его восторг. Совсем. Тебя всегда пугал цирковой шатёр, этот огромный полосатый купол, под которым творилось что-то непонятное, необъяснимое. Тебя пугали жуткие, словно приклеенные улыбки клоунов, за которыми не угадывалось никаких настоящих чувств. Пугали загадочные, плавные пассы фокусников, которые доставали предметы из пустоты и заставляли исчезать то, что только что было перед глазами. А нечеловеческая гибкость и юркость гимнастов, их вывернутые суставы и неестественные позы вызывали дрожь, от которой мурашки бежали по спине.
Вы препирались всё громче, забыв об осторожности. Шёпот сменился приглушёнными голосами, а те — уже почти криком. И тут в тишине ночи отчётливо раздались шаги босых ног по деревянному полу — ваш спор разбудил родителей. Брат метнул на тебя полный отчаяния и злости взгляд, резко оттолкнул плечом, так что ты ударилась о стену, и выбежал на улицу. Дверь хлопнула, и этот звук до сих пор стоит у тебя в ушах.
Ты долго плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить соседей. Хотела выбежать следом, догнать, вернуть, но мама, прибежавшая на шум, крепко схватила тебя за руку и не отпустила. А отец, наспех накинув куртку, выбежал на тёмные улицы и отправился на поиски беглеца.
Ты не спала всю ночь. Ворочалась, прислушивалась к каждому шороху, ждала. Под утро вернулся папа. Один. Он вошёл в дом, хромая, с трудом переставляя ноги. Лицо его было побито, на скуле темнел синяк, губа рассечена. Но страшнее всего были глаза — красные, опухшие от злых, бессильных слёз, в которых застыла такая боль, что ты впервые в жизни испугалась по-настоящему.
Караван исчез. Растворился в ночи, будто его и не было. А вместе с ним исчез и твой брат. Маленький, глупый, доверчивый мальчишка, который мечтал о фокусах и дальних странах.
С тех пор ты ненавидишь циркачей. Всех до одного. Клоунов с их фальшивыми улыбками, фокусников с их лживыми фокусами, гимнастов с их неестественными телами. Ты ненавидишь сам запах цирка, его цвета, его музыку. И эта ненависть с годами не утихла, а только окрепла, став частью тебя.
По Городу прошелестел слух — сначала тихо, на базарах да в очередях, а потом всё громче, будто ветер разносил его по улицам: сюда, на военном поезде, прибыл Он. Сам Генерал Пепел. Народный герой, чьё имя на фронте произносят то с надеждой, то с дрожью, но никогда — равнодушно.
Тебе доводилось много слышать о нём и его подвигах. Телеграммы, которые изредка доходили до Города, пестрели новостями, рассказывали о стремительных наступлениях, о дерзких операциях, о том, как враг, ещё вчера рвущийся вперёд, вдруг обращался в бегство. Именно благодаря этому человеку ваша Страна по-прежнему твёрдо стояла на границах, периодически ввергая неприятеля в панику и заставляя его отступать. Для кого-то он был спасителем, для кого-то — суровым наказанием, но никто не мог отрицать: его имя стало символом несгибаемости.
И он — твой земляк. Ты гордишься этим. Гордишься, когда в разговорах с приезжими упоминаешь, что Генерал родился здесь, вырос на этих улицах, дышал тем же степным ветром. Возможно, кто-то из твоих родственников сейчас на войне, и, может статься, они служат под его началом. Ты боишься за их жизнь — о Генерале известно, что он не щадит союзников. Его методы называют радикальными, жестокими, но именно за счёт этой жестокости он сметает врагов, ломает оборону, берёт неприступные высоты. Люди гибнут, много людей, но те, кто остаются, говорят о нём с каким-то особым, почти болезненным уважением. И ты веришь: твои родные вернутся. И под его командованием вернутся с победой. Иначе просто быть не может.
Ты знаешь, что до того, как получить своё грозное прозвище, он жил здесь, в Городе на Горхоне, под именем Владимир Стрелков. Жил обычной жизнью, наверное, такой же, как все. Говорят, он отличался твёрдостью характера и некоторой жестокостью, но при этом всегда был справедлив. Помогал соседям, если видел, что те попали в беду, нередко вмешивался в конфликты и умел их разрешать так, что спорящие расходились без обид. Защищал слабых — это запомнили многие. А ещё какое-то время, прежде чем отправиться на фронт, он состоял в дружине Сабурова. Там, говорят, и закалился, и понял, что его место — там, где свистят пули и решается судьба.
О личной жизни Генерала тебе, к сожалению или к счастью, ничего не известно. Люди перешёптываются, что он любил одну местную женщину, и они даже собирались сыграть свадьбу. Но кто она была — никто не знает, а те, кто мог бы знать, молчат. Пепел и до войны отличался скрытностью, а после того, как надел погоны, и вовсе стал закрытой книгой. Никто не знает, что у него на сердце, что он вспоминает, когда смотрит в степь, и помнит ли вообще этот город, который когда-то был ему домом.
Но что сейчас принесёт его прибытие в Город? Зачем он здесь, в этой глуши, когда на фронте, говорят, положение тяжёлое? Что заставило народного героя сойти с военного поезда и вступить на эти улицы, которые он, возможно, не видел много лет?
Ты не знаешь ответов. Но ты чувствуешь, что события начинают разворачиваться. Что-то надвигается, тяжёлое, неотвратимое, как грозовая туча над степью. И когда это случится — готов ли ты будешь помочь ему, если потребуется? Сможешь ли взять в руки то, чем давно не брался, и встать рядом с тем, чьё имя уже стало легендой? Или останешься в стороне, как многие, кто боится связывать свою судьбу с человеком, от которого веет огнём?
Пока ты не знаешь. Но сердце уже подсказывает ответ.