Твёрдая, но справедливая рука. Длань карающая и длань дающая.
Вы - кровь этого города, питаете его жизнью и заставляете биться сердце. Ваша семья - это закон и порядок. Капля по капле, Сабуровы просочились в каждый уголок - вам ведомы благие и темные дела, вы знаете, где найти того, кто должен понести наказание и того, кто должен быть вознаграждён.
Ваш ум, рациональность, смелость взять на себя ответственность, стали причиной, по которой Город дал вам право карать и одаривать. Это не требует непредвзятости или чуткого сердца - здесь нужны холодный ум и точный расчёт.
В эти мрачные дни пришла пора напомнить Городу о законах и порядке. Призвать к ответу тех, кто скрывается в ночи - тех, кто, почувствовав безнаказанность в условиях начавшейся эпидемии, забыл о силе закона.
С приходом Чумы начался хаос. Город погрузился в анархию. Из всех щелей поползли крысы - мародеры, насильники, убийцы, воры. Песчанка открыла вам глаза, показала истинную болезнь города: обнажила пороки, пробудила спящих в людях тварей.
Им нужна помощь. Вернуть покой на улицы города, заставить сердце биться в привычном, спокойном ритме. Дать надежду, новое дело. Взять борьбу с болезнью в свои руки и, словно любящий отец, привести жителей Города к благу. Вы всегда помогали - советом, добрым словом. Всегда были маяком, источником света, который указывает верный путь. Но почему сейчас все отворачиваются от вас, шепчутся за спинами? Не утратили ли вы их доверие?
В Городе начали пропадать люди - те, кто не так давно высказывался против установленных вами порядков. И жители обвинили в этом триумвират. Что естественно: вы, отцы и наследники, - те, кому были вверены жизни, - предали их, потеряли управление. Вы не справляетесь. Все валится из рук.
Банды, которые раньше боялись высунуть нос и отчитывались перед вами, старались загладить вину до того, как по Городу поползут слухи о каком-либо происшествии, теперь ставят условия. Другие правящие семьи косятся на вас и, кажется, сомневаются, что вы сможете приструнить жителей.
Не убьют ли алчность и животный страх людей раньше, чем Песчанка?
Пришло время навести здесь порядок. Свой порядок.
Правящая длань, строгость, хозяйская рука… Так говорят о вас. Вы - кости этого города. Благодаря вам он двигается, живет. Ваша семья привела сюда степняков, построила бойни, дала людям труд - словно Прометей, вы принесли огонь и подарили Городу возможность существовать осмысленно, будучи прочно связанным со Столицей.
Вы кормите военных, благодаря вам не голодают солдаты. Вашими стараниями налажена торговля, проект Быков приносит прибыль. А в обмен на мясо Столица снабжает вас: в Город завозят одежду, продовольствие, современные лекарства.
Несколько поколений назад Ольгимский заключил договор с тогдашним Старейшиной. И степняки, эти недолюди, начали селиться у городских стен, а вскоре и вовсе переехали в городские дома. Что в них изменилось? Стали ли они ближе, понятнее? Только ваша семья может увидеть в них это, но каждый раз, когда вы пытаетесь принять их, что-то происходит.
Так, в последние несколько дней все пошло наперекосяк. Все случилось в одночасье - начали пропадать жители Города, среди которых - уважаемые и любимые народом люди. Степняки взбунтовались, бойни простаивают, и вот с Горхона прекратились поставки мяса. Но вы должны оставаться сильными. Ведь если кости сломаются, Город увязнет в трясине и погибнет, бесхребетный, разрозненный, пустой.
Ваша семья выглядит самой строгой - на людях у вас нет тепла, лишь холодный расчет, короткие фразы, твердые слова. Вы принимаете решения, спорные с позиции морали, но всегда верные в моменте - все на благо Города и его жителей.
Когда вашу семью никто не видит, вы можете себе позволить быть собой. И оттого крепче ваша связь и жестче маска, которую вы надеваете, выходя в люди - никому нельзя показать свою слабость, чтобы не подставить семью под удар.
Пора принимать решения. Найти в себе силы увидеть в степняках людей или загнать их на бойни и заставить трудиться на благо Города и Страны, словно мулов. Заключить новый договор, пойти на уступки или сжать кулак и твердо пресечь их бунт. Затянуть удавку на шеях непокорных, ведь сейчас их дерзость может погубить многих, особенно во время Мора. Или, может, отпустить их? Пусть уходят и заберут с собой свою клятую Песчанку и легенды о Шабнак.
Взять на себя ответственность за каждое принятое решение. За каждый новый шаг. Открыть закрытые двери или запереть их навсегда.
Кто-то говорит, что городу нужна длань правящая и твердая. Кто-то утверждает, что справедливая, отцовская - карающая и дающая. Но вы знаете, что людям нужна Вера. В чудо, в тепло, в себя. Городу нужно дать дышать, слышать его, жить вместе с ним - и тогда он расцветет, заиграет новыми красками.
Вы - нервы Города. Вы наполняете смыслом его существование, зажигаете искру в сердцах жителей. Благодаря вашей семье сердце Горхона стало биться - вены-дороги разбежались, разрослись улицы, пошли стрелки часов, ожили механизмы.
Кто-то называет вас безумцами. Иные обращаются за мудрым советом. Третьи восхищаются, а четвертые остерегаются, полагая, словно над семьей Каиных висят мор и проклятие. Но все они верят вам. Город дал семье право судить, ведь делать это может лишь тот, кто сердцем чувствует справедливость.
В вашей библиотеке множество книг, и отдельный стеллаж заполнен дневниками, заметками и чертежами предков. С молоком матери вы впитывали их идеи - о благе, о чуде, о самой сути мироздания. Семья хранит секреты долгой, пугающе долгой жизни, трезвого рассудка и воплощения идей.
Один из них - постоянный рост. Стремление вверх, к небесам, к божественной искре, тайному замыслу, который может, нет, должен быть воплощен здесь, в нашем мире. Многие поколения Каины вынашивали мечту о Башне - общались с лучшими архитекторами своих эпох, изучали историю, искали истину, строили чертежи. Этот проект стал еще одним членом семьи - вечно живущим прародителем, философским камнем. Фундаментом и стенами - они объединяют вас, и они же неотвратимо отделяют друг от друга.
В вашем доме нет тепла. Его заменило вдохновение. Вы говорите друг с другом не как отцы и дети, но как равные - подобно творцам, борцам за идею. О чем-то вы предпочитаете молчать друг перед другом, о чем-то, напротив, говорите открыто. Временами ваши сталкиваются в противоречии, и тогда каждый закрывается в своем королевстве - в мастерской, келье, детском убежище, - там, где никто не сможет вам помешать. Собираете сторонников среди друзей, вынашиваете Идею… по крайней мере, так было раньше.
С наступлением Мора вы поняли: сейчас или никогда.
Двери должны быть открыты.
Башня должна быть построена.
Пришла пора взять то, что звало из-за Границы с самого рождения.
Что первично - семья или идея?
Вы не колеблетесь ни минуты.
Люди в городе начали болеть. И что ещё хуже — они начали умирать. С каждым днём больных становилось всё больше, и вскоре их скопилось столько, что Триумвират отдал приказ развернуть временный госпиталь в одном из старых заброшенных домов на окраине. Правда, сейчас это место больше напоминает умиральный дом твоего клана — тот же тяжёлый, сладковато-тошнотворный смрад, те же глухие стоны умирающих, от которых не спрятаться, не убежать.
Как назло, ты никак не можешь понять, что же это за болезнь. Чем она вызвана, как передаётся, почему одних косит наповал, а другие будто и не замечают её? Где-то в глубине памяти ворочается смутное воспоминание: кажется, когда-то давно старый менху рассказывал тебе о чём-то похожем. О болезни, что приходит тихо, но уносит многих. Но это было так давно, подробности стёрлись, размылись, как старые письмена на выцветшей бумаге. Вот бы расспросить его сейчас об этом, вот бы он оказался рядом…
Но менху увели в Госпиталь. Почти насильно. Два дня он безвылазно сидел в своём доме, заперся на все засовы и не отзывался на оклики. Ты не раз пытался к нему попасть, стучался в двери и окна, просил впустить, обещал помочь, сделать всё, что в твоих силах, — всё без толку. Старик лишь злился пуще прежнего, грубо огрызался, велел тебе и Дуне проваливать отсюда ко всем чертям и больше не приходить. А потом и вовсе перестал отвечать — замолчал, будто его и нет. Тогда местные, не выдержав, выломали дверь и вытащили его из дома. Унесли в тот самый госпиталь, оставив тебя за порогом.
Смогут ли ему помочь в Госпитале? В Городе, на твой взгляд, нет никого, кто понимал бы что делать. Да даже если приедут откуда-то столичные светила, какой от них будет прок? Что они знают о травах, что собирают в степи в определённый час? Откуда им разуметь, как идут линии, что нужно разорвать, а что соединить, чтобы сохранить человеку жизнь? Что они, в конце концов, о себе возомнили, если даже не пригласили тебя для того, чтобы просто осмотреть твоего же учителя? А ты ведь ещё издали, только глянув, понял: он болен. Болен серьёзно, и времени осталось мало.
Нужно во что бы то ни стало добраться до него раньше, чем эти дураки из города приведут какого-нибудь недоучку в белом халате и начнут измываться над больным своими нелепыми процедурами. Ты должен быть рядом. Должен увидеть его, понять, что с ним, попробовать помочь по-настоящему. А заодно, глядишь, старик придёт в себя, очнётся от этого забытья и прольёт наконец свет на происходящее. Напомнит тебе ту самую историю, что рассказывал когда-то давно. Ту, что сейчас могла бы спасти если не его, то хотя бы других.
Люди в городе начали болеть. И что ещё хуже — они начали умирать. С каждым днём больных становилось всё больше, их свозили отовсюду: из центральных кварталов, с окраин, из степных поселений. Вскоре их скопилось столько, что Триумвират отдал приказ развернуть временный госпиталь в одном из старых заброшенных домов на отшибе. Правда, сейчас это место больше напоминает то, что ты видела когда-то в Сырых застройках, — тот же промозглый холод, пронизывающий до костей, та же непроглядная темень в углах, тот же тяжёлый, тошнотворный смрад разложения и безнадёги. Только здесь, в городе, всё это кажется ещё более жутким, ещё более неправильным. И никто не торопится на помощь — ни власть, ни лекари, ни просто прохожие. Люди обходят госпиталь стороной, будто чумной барак.
Как назло, ты никак не можешь понять, что же это за болезнь. Откуда она взялась, как передаётся, почему одни гибнут за считанные дни, а другие будто и не замечают её? Где-то в глубине памяти ворочается смутное, тревожное воспоминание: кажется, когда-то очень давно старый менху рассказывал тебе о чём-то похожем. О хвори, что приходит тихо, крадучись, но уносит многих, не разбирая ни возраста, ни заслуг. Но это было так давно, подробности стёрлись, растаяли, как утренний туман над степью. Вот бы расспросить его сейчас об этом, вот бы он оказался рядом…
Но менху увели в Госпиталь. Почти насильно. Два дня он безвылазно сидел в своём доме, заперся на все засовы, занавесил окна и не отзывался на оклики. Ты не раз пыталась к нему попасть, стучалась в двери и ставни, просила впустить, умоляла позволить помочь — всё без толку. Старик лишь злился пуще прежнего, голос его из-за двери звучал глухо и раздражённо, он грубо велел тебе и второму ученику проваливать отсюда ко всем чертям и больше не приходить. А потом и вовсе перестал отвечать — замолчал, будто в доме никого не осталось. Тогда местные, не выдержав неизвестности, выломали дверь и вытащили его наружу. Увезли в тот самый госпиталь, оставив вас за порогом, в растерянности и тревоге.
Смогут ли ему помочь в Госпитале? Ты ведь ещё издали, только глянув мельком, поняла: он болен. Болен серьёзно, и времени осталось совсем мало. Нужно добраться до него как можно раньше, любой ценой. А заодно, если успеешь поскорее оказаться рядом, старик, может, придёт в себя, очнётся от этого тяжёлого забытья и прольёт свет на происходящее. Напомнит тебе ту самую историю, что рассказывал когда-то давно. Ту, что сейчас могла бы помочь если не ему самому, то хотя бы другим — тем, кто ещё держится, кто ещё не сдался болезни.
Краем уха ты слышала, что городские власти уже послали за врачами к поездам — ждут каких-то важных специалистов из столицы. Но не сделают ли они хуже? Не навредят ли своей неумелой суетой, своими сомнительными методами тому, кого ещё можно спасти? Да даже если приедут откуда-то столичные светила, какой от них будет прок? Что они знают о травах, что собирают в степи в час, когда сходятся линии? Откуда им разуметь, как идёт ток жизни, что нужно разорвать, а что соединить, чтобы вернуть человеку дыхание? Что они, в конце концов, о себе возомнили, если даже не пригласили тебя для того, чтобы просто осмотреть твоего же учителя?
Наверняка первый ученик менху тоже будет там — вы оба не сможете остаться в стороне. Вам имеет смысл работать вместе, объединить знания и силы. Когда-то у вас это неплохо получалось — вы оба знаете Линии, оба разбираетесь в травах, оба чувствуете дыхание степи. Глядишь, сообща сможете помочь старику и, быть может, разберётесь с недугом, что охватил Город, прежде чем он заберёт слишком многих.
Ты ехала на поезде к отцу - в очередной раз. И хотя старик нередко ворчал, что зря ты так часто к нему катаешься, мол, о себе бы лучше думала, ты знала: он ждет тебя. Каждый раз.
На одной из станций поезд задержался. Долго стоял. Ты видела, как за окном сновали люди в военной форме. Вскоре вас высадили, едва ли не вытолкали из вагонов и объявили, что с этого момента выезд из Города невозможен. До особого распоряжения.
Ты, поначалу, возмущалась - пришел гнев. Затем он сменился отчаянием и, наконец, любопытством. Что произошло? Пользуясь своей известностью, ты подошла к одному из военных. Он разговаривал с тобой грубо и коротко, отказываясь отвечать на большую часть вопросов, но кое-что тебе все-таки удалось узнать: Город заражен. В нем разгулялась какая-то болезнь.
Расспросив местных, ты узнала, что в последние пару дней местные жители начали болеть и стремительно угасать. На тебя напал леденящий ужас: ты тут же вспомнила мать. Но здесь, судя по всему, разгулялась какая-то совершенно новая инфекция.
Не прошло и пары часов, как за тобой пришли: люди искали врача, который сможет помочь в госпитале. Как ты поняла из сбивчивых рассказов, совсем недаво туда принесли местного…как бы это помягче…знахаря. И ему требовалась помощь. Многим требовалась, но за его здоровье горожане особенно пеклись.
Следует поспешить. Возможно, он сам сможет рассказать тебе больше о том, что здесь происходит? В конце концов, он наверняка уже успел осмотреть какое-то количество пациентов. А дальше… тебе не привыкать бороться с тем, что убивает людей. Пока вокзал не откроют, ты так или иначе застряла в этом богом забытом месте, так почему бы не применить имеющиеся у тебя знания для того, чтобы спасти тех, кто в этом нуждается? Главное - пережить неизвестную болезнь самой. Снова приехать домой к отцу. Тебе так не хватает его рядом, особенно сейчас…
Когда объявили сбор добровольцев для выхода в Город, ты вызвалась одной из первых. Сама не до конца понимая почему. Зачем? Ты же хирург, привыкла к конкретным, осязаемым вещам: ампутировать конечности, доставать застрявшие осколки, зашивать рваные раны, останавливать кровь. Но лечить неизвестную болезнь, о которой в лагере ходят только смутные, пугающие слухи? Это совсем иное. Это не твоя стезя. И всё же что-то внутри отозвалось мгновенно, едва прозвучал призыв.
Быть может, это зов сердца? То самое чувство, которое не объяснить логикой, но которое редко обманывает — будто ты должна быть там. Обязана. В конце концов, когда людям нужна медицинская помощь, ты просто не можешь пройти мимо. Не можешь остаться в стороне, прикрываясь чужими спинами и отговорками. Да и не зря ты столько лет училась, впитывала знания, оттачивала навыки. Кое-что у тебя за плечами всё-таки имеется, и немалые кое-что. По крайней мере, сможешь помочь местным дикарям — если они тут есть — добиться хотя бы какого-то соблюдения элементарных правил асептики и антисептики. Научишь их правильно ухаживать за больными, мыть руки, обрабатывать поверхности, отличать чистое от грязного. Это уже половина успеха в борьбе с любой заразой.
Не успела ты пройти и пары кварталов по пыльным, незнакомым улицам этого чужого Города, как услышала шум и суету. Местные жители бегали от одного сошедшего с поезда гражданского к другому, хватали за руки, что-то взволнованно спрашивали, заглядывали в лица с отчаянной надеждой. Что-то искали. Кого-то. Ты прислушалась, пригляделась — и поняла: они ищут медиков, ищут тех, кто мог бы помочь. Пожав плечами, ты быстро махнула рукой своим ребятам, с которыми выдвинулась в путь, пообещав догнать их в скором времени, и, перехватив одного из самых растерянных и паникующих горожан, мягко, но настойчиво расспросила его, в чём дело.
Оказалось, что местный знахарь — или, как они его называют, «менху», — серьезно болен. Час, может, два назад его силком притащили в госпиталь, который развернули в старом заброшенном доме. Сейчас он в тяжёлом состоянии: бредит, мечется, крайне слаб и, кажется, вот-вот испустит дух прямо на руках у тех, кто пытается ему помочь. Но жители Города не теряют надежды успеть его спасти. Они верят, что если найдётся настоящий врач, если кто-то знающий успеет вовремя, старик ещё выкарабкается.
Тебе следует поспешить, если ты действительно хочешь помочь. И не только ради самого старика. Пусть этот дед-травник мало осведомлён о традиционной, академической медицине, но он, по крайней мере, сможет рассказать, что знает о болезни. Наверняка он уже видел пациентов, наблюдал заразных, пробовал свои снадобья. Его опыт, пусть и не научный, может оказаться бесценным.
Ты также узнала, что, помимо тебя, вызвалась помочь ещё одна девушка — из учёных, как их тут называют. Её тоже ссадили с гражданского поезда, и теперь она бродит где-то по городу в поисках применения своим знаниям. Говорят, она довольно известна своими исследованиями в области гематологии, что-то связанное с кровью, с составом и лечением. Быть может, у вас получится работать вместе? Всё же, несмотря на разницу подходов и методов, у вас есть общий враг — неизведанная, смертоносная хворь, охватившая чужой, забытый, брошенный в бескрайней степи Город, отрезанный теперь от остального мира. Вместе — сподручнее.
Услышав про неведомую болезнь, вспыхнувшую в Городе, ты замер в недоумении. Никто не предупреждал тебя об этом — ни в последних сводках, ни в устных напутствиях перед отправкой. Ни слова. Ни намёка. Быть может, Власти и сами узнали о случившемся всего лишь несколько часов назад и просто не успели передать весточку? Или же, напротив, умолчали намеренно, предоставив тебе разбираться на месте? В любом случае, теперь это не имело значения — нужно было действовать.
Оказавшись на улицах незнакомого поселения, ты постарался как можно скорее сориентироваться в этом лабиринте домов и переулков. Взгляд цепко выхватывал названия улиц, приметные здания, направление движения толпы. Вскоре ты добрался до телеграфной будки — маленькой, обшарпанной, но, к счастью, действующей. Там, быстро набрав текст, ты передал Властям первое сообщение: обстоятельно описал, как на деле обстоят дела в Городе, упомянул о болезни, о странном поведении генерала, об отданных им приказах и запросил больше сведений. Любых — о природе недуга, о возможных указаниях, о том, чего ждать дальше. Понимая, что ответ не придёт мгновенно, придётся ждать, ты покинул будку и вернулся на улицы — чтобы присмотреться к людям, вдохнуть атмосферу этого места, почувствовать его пульс.
Почти во всех районах, куда ты заглядывал, царила лихорадочная суета. Люди сновали туда-сюда с озабоченными лицами, перетаскивали какие-то вещи, громко переговаривались, спорили, жестикулировали. Разве что в богатом квартале, где обитает Триумвират, сохранялся островок спокойствия — там было тихо, пустынно, даже патрули попадались реже. Словно хаос не смел переступать невидимую границу этого благополучного мира. В остальных же местах царил полнейший беспорядок. Люди выглядели напуганными, растерянными, многие явно не спали уже не одну ночь. Улицы кишели слухами — они разбегались во все стороны, шныряли между прохожими, переползали из уст в уста быстро и незаметно, будто крысы в тёмном подвале.
В какой-то степени происходящее даже играло тебе на руку. Ты это знал по опыту: в хаосе, в панике, в суматохе люди невольно сбрасывают маски и показывают своё истинное лицо. И тогда становится сразу понятно, кто из них на самом деле Человек, а кто — лишь пустая оболочка, движимая страхом или корыстью. Сейчас это знание могло пригодиться как никогда.
В этой сутолоке тебе бы очень не помешало найти врача — местного, приезжего, любого, кто понимает в болезнях хоть что-то. Поговорить с ним, расспросить, понять, как действовать в новых условиях, как защитить себя от заразы, если она действительно передаётся от человека к человеку. Да и вообще, врач — это всегда отличный союзник. Особенно когда вступаешь в схватку с невидимым противником, ставя на кон свою жизнь.
Поезд увозил вас всё дальше и дальше от Столицы, от её шумных улиц, каменных громад и привычной суеты. Вагоны мерно покачивались на стыках рельсов, за окнами мелькали перелески, редкие деревеньки, а потом вдруг всё оборвалось — и вы оказались в бескрайней степи. Вокруг, куда ни кинь взгляд, ни единого поселения на многие километры. Только бесконечное море травы, что колышется под ветром, шелестит, переливается серебром, да редкие, будто случайно занесённые сюда, низкорослые деревца, согнувшиеся под напором ветров. Небо на линии горизонта соединялось с землёй, мягко перетекало в неё, и невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое — всё сливалось в единое, неразрывное целое. Куда вёз вас этот поезд? К кому или от кого вы спешили?
Пару часов назад этот вопрос перестал иметь значение. В небольшом городке, затерянном среди этих бескрайних просторов, поезд остановился на дозаправку — как объявил проводник, всего на час. Но минуты тянулись, проходил час, другой, а состав так и не тронулся с места. А потом в вагоны стремительно вошли люди в военной форме, жёсткие, собранные, с непроницаемыми лицами. Они не предлагали, не уговаривали — они буквально силой вытолкали вас наружу, прямо на перрон, прямо в этот чужой, незнакомый, дикий Город. Вещи успели захватить не все, многие растеряли их в суматохе.
У большинства из вас здесь нет ни дома, ни родных, ни друзей, ни даже случайных знакомых. Ничего. А главное — совершенно неясно, сколько времени вам предстоит здесь провести. Солдаты оперативно оцепили вокзал, перекрыли все выходы к путям и объявили коротко и ясно: с этого момента движение в Город и из него приостановлено. До особого распоряжения. До каких пор — неизвестно. Может, на день, а может, на недели или даже месяцы.
Положение усугублялось ещё одной страшной новостью, которую вы успели услышать от перепуганных местных жителей, толпившихся неподалёку. В городе, оказывается, стремительно распространяется неизвестная прежде болезнь. Говорят, она приходит внезапно, валит с ног за считанные часы, и никто из заболевших не проживает дольше двух суток. Два дня — и всё. Конец. И теперь вопрос вставал ребром: как выживать вам, людям, которым негде остаться на ночь, негде укрыться от холода, нечем поддержать силы? У вас нет еды, нет воды, нет крыши над головой. А вокруг — чужой, настороженный город, в котором уже посеяна паника.
И местные… они косятся на вас с откровенным подозрением, с плохо скрываемой, почти осязаемой злобой. Чужаки. Пришлые. Те, кто неизвестно зачем свалился им на голову в самый неподходящий момент. Кажется, в этом богом забытом месте чужаков не любят в принципе, а уж сейчас, в разгар болезни и неопределённости, и подавно. Каждый ваш шаг вызывает косые взгляды, каждый вопрос встречает молчание или грубость.
Удастся ли вам найти кров? Стоит обратиться к местным властям, попросить о помощи. Но есть ли у них возможность позаботиться о нескольких десятках случайных пассажиров? Или стоит рассчитывать лишь на себя? Скорее всего, придётся поступиться многим, в том числе и теми моральными принципами, которые ещё вчера казались незыблемыми. На что каждый из вас готов пойти ради выживания? Готов ли ты сам? Готовы ли те, кто оказался рядом? Время покажет. А пока оставалось лишь оглядеться, перевести дух и сделать первый шаг в этот негостеприимный, опасный, неизвестный Город.
По Городу пронёсся тревожный слух, от которого у многих похолодело внутри: непонятная, страшная болезнь начала поражать его жителей. Сначала говорили шепотом, потом всё громче, а сегодня нашли первое тело. Дружинники быстро оцепили место, никого не подпускали близко, отгоняли любопытных суровыми окриками, но даже издалека было ясно: перед смертью этот человек мучился страшно, нечеловечески. Тело его покрывали жуткие язвы, кожа была бледна, как мел, лицо осунулось, иссохло, будто вся жизнь вытекла из него за считанные часы. Он выглядел так, словно сгорел изнутри — быстро, мучительно, дотла. И самое пугающее: те, кто видел этого мертвеца всего несколько дней назад, шептались теперь, потрясённо округляя глаза, что тогда он был совершенно здоров, бодр, весел, полон сил. Ничто не предвещало такого конца.
Вдобавок ко всему, на вокзал один за другим прибыло два поезда — гражданский и военный. Солдаты из второго состава начали наводить свои порядки: суетились, обшаривали вагоны, перекрывая подходы, а потом быстро, грубо и без объяснений выгнали всех иноземцев из поезда, буквально выпихнули их в Город. Теперь по улицам, не зная, куда податься, слоняется толпа потерянных, испуганных, чужих людей. Вы смотрите на них с недоверием, с растущей тревогой, почти со страхом. Что, если эти пришлые, которым негде жить и нечего есть, начнут ломиться в ваши дома, требовать еды и крова? Что, если они станут отнимать последнее, пользуясь суматохой и беззащитностью горожан? Чего от них ждать? Какой подлости, какой низости? Вам самим бы сейчас уберечься, себя защитить, а тут ещё и эти…
Сами же военные, выставив жёсткий кордон и отказываясь кого-либо пускать на вокзал, отправили свой отряд в Город. Для чего? С какой целью? Может, они тоже решили, пользуясь моментом, отбирать ваш хлеб, ваши припасы, прикрываясь чрезвычайным положением и нуждами армии? Или, того хуже: что, если они решат остановить распространение болезни самым радикальным способом? Что, если им прикажут попросту перебить всех здесь, в этом городе, чтобы зараза не пошла дальше, прежде чем местные врачи вообще поймут, как её лечить? Такое ведь уже бывало — отчаянные меры во имя спасения многих ценой немногих.
Неспокойно всё это. Страшно. Тревога сдавливает горло, не даёт вздохнуть полной грудью. Совершенно неясно, что делать дальше, как быть, к кому обратиться за помощью, если помощи ждать неоткуда. Остаётся только одно — выживать. Выгрызать своё право на жизнь зубами, если потребуется, отстаивать каждый день, каждый час, каждую крупицу тепла и еды. Потому что, кроме вас самих, в этом городе, охваченном болезнью и страхом, вас никто не защитит. Никто.
Недавно Кузнечик, паренёк с окраины, серьезно захворал — так, что все перепугались не на шутку. Закашливался до хрипоты, до свиста в груди, задыхался, губы синели, как у утопленника. Сам бледнющий, а щёки пылали ярким, нездоровым румянцем — тронешь его, а он кипяточный, будто мамкин суп, что только с плиты сняли. И с каждым часом ему всё хуже становилось, прямо на глазах угасал, таял, как свеча на ветру.
Мы уж думали — помрет, бедолага. Совсем плох был. Даже врача позвали, хоть паренёк и упирался, не хотел чужих людей в дом пускать, да толку-то? Врач пришёл, посмотрел, руками только развёл — ничего, мол, не понимаю, не знаю, чем помочь. И ушёл. Тогда мы, кто постарше да посмекалистее, решили сами действовать. Начали по шкафам у родни лазить, у соседей просить, собрали со всех окрестных домов все таблетки, какие только нашлись, — горсть пёструю, разноцветную. Решили скармливать Кузнечику понемногу, авось какая-нибудь да поможет. А он, в бредовом своём сознании, возьми да всё и смешай сразу. Растолок камнями в пыль, перетряхнул в коробочке из-под спичек и разом, единым духом, всё это выпил.
Ох и плохо же ему стало после этого! Мы уж думали — всё, конец. Сначала прошибло его потом — да так, что все вещи насквозь вымокли, хоть выжимай. Потом тошнило, рвало, губы пересохли до трещин, метался в жару. Ну, решили мы тогда — каюк парню. Видать, решил поскорее на тот свет отправиться, чем так мучиться. А тут он ещё и сознание потерял — лежит, не дышит почти. Мы собрались, поплакали, решили похоронить по-человечески, как следует, — своей-то семьи у него не было, всё одно мы теперь за родню. Уже взяли его за руки-за ноги, понесли было, а он возьми да очнись! Глаза открыл, смотрит на нас — и как ни в чём не бывало! Жив, здоров, глаза ясные, румянец обычный. Давай вырываться, ругаться на чем свет стоит — и такой бодрый, каким мы его уже давно не видели. Словно и не болел вовсе.
Мы, конечно, налетели на него с расспросами: какие таблетки, как смешивал, в каких пропорциях, сколько чего было? А он только плечами пожимает: не помню, говорит. Мол, случайно как-то вышло, само собой — будто руку кто-то повёл, не иначе. И всё тут. Ни названий, ни количества — ничего.
А потом припомнилось: у некоторых ребятишек по одному-два раза тоже так получалось. Что-то намешают из того, что под руку попадётся, подсыплют такую мешанину домочадцам потихоньку в еду или питьё, те сперва совсем плохи становятся — хуже, чем до того были, а потом, глядишь, и поправляются. Выходит, помогает? Но другие пытались повторить, точь-в-точь как в первый раз сделать, да только толку никакого. С таких смесей — одна рвота да понос, да слабость, иногда чуть полегче станет на денёк, а потом опять болезнь одолевает, да ещё пуще прежнего.
Хитрое это дело, видно. Не каждому дано. Но знать бы, кто и на что меняет такие порошочки… Кто умеет их составлять, кто знает секрет. Надо бы почаще в сундучках да тайничках что-нибудь оставлять — лакомства там, игрушки занятные, блестяшки какие. Глядишь, кто и решится поменяться, поделиться своим умением или готовым порошком за нужную вещицу.
На фронте тебе не раз приходилось штопать людей. Самая грязная работа — вытаскивать пули, зашивать раны, накладывать гипс под вой тех, кому уже не помогло обезболивающее, потому что обезболивающего на всех не хватило. Из всего этого опыта, тяжёлого и кровавого, ты вынесла несколько важных уроков. Уроков простых, ремесленных, без всякой науки — но они не раз спасали жизни там, где теория пасовала.
Первое — сначала всегда надо провести сортировку раненых. Каким бы жестоким это ни казалось со стороны, но иначе нельзя. Некоторым уже не помочь, сколько ни вкладывай сил и лекарств, — лишь зря переводить и без того скудные запасы. Другого придётся вытаскивать с того света так упорно и с такой затратой сил, что можно было бы спасти троих других, если бы не бросил все ресурсы на одного. Научиться отличать безнадёжных от тех, кому ещё можно помочь, и тех, кто требует титанических усилий, от тех, кто справится с малым, — это, пожалуй, самое трудное и самое важное.
Второе — озаботиться качественной анестезией. Чаще всего на фронте не хватало хороших лекарств, это ты усвоила крепко. Но даже пара флаконов обезболивающего, припасённых заранее и пущенных в дело в нужный момент, уже заметно облегчали состояние пациента на время операции. А главное — позволяли избежать ненужных последствий: болевого шока, остановки сердца, того, отчего люди умирают на столе раньше, чем успеваешь сделать разрез.
Третье — правильная подготовка. Ты быстро научилась различать раны. Некоторые заживут сами собой, даже резать не надо, лишь слегка обработать края да укрепить иммунитет пациента, чтобы организм справился сам. Иные же требуют сильнодействующих антибиотиков, без которых лечение может затянуться на недели или вызвать такие осложнения, что потом не расхлебаешь. Но главная беда — это пулевые ранения. Тут уж лучше запастись парочкой подходящих антибиотиков заранее и позаботиться об иммунитете пациента на всё время восстановления. Иначе свежезашитая рана, едва начав затягиваться, снова откроется — и тогда проблем не оберёшься, зашивая её второй раз. Если он вообще успеет второй раз дойти до госпиталя, а не истечёт кровью где-нибудь по дороге.
Да, весь твой опыт — это лишь ремесло полевого хирурга, грубая работа без тонкой научной мысли. Ты не учёный, не исследователь, ты просто тот, кто держал в руках сотни искалеченных тел и учился на ошибках, потому что цена ошибки была слишком высока. Но возможно, даже такой приземлённый взгляд на вещи может пригодиться. Особенно сейчас, когда в городе говорят о внезапной чуме и люди мрут быстрее, чем их успевают хоронить.
Исследование — это тонкая наука. Почти искусство. Поиск связей, закономерностей, общих паттернов, скрытых от неподготовленного взгляда. В этом ты разбираешься отлично, словно находишься в своей родной стихии, где каждый новый вопрос рождает азарт, а каждая разгаданная загадка приносит удовлетворение, какое не даёт ничто другое.
Вот только обычно у тебя есть месяцы на работу. Спокойные, размеренные месяцы, когда можно не спеша ставить эксперименты, перепроверять результаты, ошибаться и исправлять ошибки. И лаборатория у тебя обычно есть — оборудованная по последнему слову техники, с чистыми столами, точными инструментами, реактивами, которым можно доверять.
А здесь у тебя лишь устаревшие реторты, какие-то допотопные колбы да прочий шлак, что вам показывали разве что на уроках истории медицины — для наглядности, мол, смотрите, дети, как ваши прадеды работали, когда ещё не было нормального оборудования. И всего несколько дней до того, как чума доберётся до всех. До каждого дома, до каждой семьи, до каждого ребёнка, что играет сейчас на пыльных улицах этого маленького городка.
Звучит как невозможная задача. Как попытка победить саму смерть, обыграв её на её же поле — грубой силой, скоростью и напором, которых у тебя нет, и знаниями, которых пока недостаточно.
Но тем сильнее это подогревает твой азарт.
Болезнь, на первый взгляд, совершенно нетипичная. Очень высокая заразность — передаётся едва ли не по воздуху, липнет ко всем, кто оказывается рядом. Стопроцентная смертность — никто из заболевших не выжил, это местные подтверждают с леденящим душу единодушием. И кратчайшие сроки — от нескольких часов до пары дней, если верить очевидцам, и человек превращается в труп, даже не успев как следует понять, что с ним происходит.
Обычно болезни обладают лишь одним подобным свойством. Редко — двумя. Но ты ещё ни разу не видела, чтобы болезнь воплощала все три элемента сразу, превращая её в настоящее орудие уничтожения всего живого. Будто это не организм, который всеми силами пытается выжить, пусть и ценой ваших жизней, а живое оружие, единственная цель которого — убить всех, до кого получится дотянуться.
И всё же даже против такого опасного врага есть надёжное средство. Одно-единственное, проверенное веками.
Изучить инфекцию. Понять алгоритм её воздействия на организм, шаг за шагом проследить, как она убивает, где останавливается, на что нападает в первую очередь. Найти уязвимость — слабое место, которое есть у любого, даже самого совершенного механизма смерти. Создать вакцину.
Да, это не спасёт тех, кто уже болен. Для них уже слишком поздно, и с этим ничего не поделать, как бы ни хотелось обратного. Но это сбережёт жизни всем остальным. Гарантирует, что эта чума не вырвется за пределы этого маленького городка и не пойдёт гулять по миру, собирая свою страшную жатву.
Ты смотришь на допотопные реторты, на пыльные колбы, на жалкие остатки реактивов — и чувствуешь, как внутри разгорается знакомое пламя. То самое, что всегда загоралось перед самой трудной работой.
Вот расширенный и выровненный по стилю текст. Я сохранил все ключевые образы и эмоциональные акценты, сделав повествование более плавным и литературным.
Учитель часто повторял основы. Снова и снова, день за днём, пока они не въелись тебе в подкорку — но не пониманием, а лишь горьким осознанием собственной слепоты.
«Всё всегда взаимосвязано», — говорил он, глядя куда-то мимо тебя, туда, где для него мир был пронизан тысячами невидимых нитей. — «Линии этих связей пронизывают всё вокруг. И если научиться их видеть, чувствовать, то сразу станет понятно, как человеку помочь недуг перенести».
Он рассказывал, что любой недуг бьёт не по телу — тело лишь последнее прибежище боли. Сначала болезнь оседает на линиях, натягивает их, опутывает, словно паутиной. А когда груз становится совсем невыносимым — линии рвутся, и человек умирает. Но если подобрать правильное лекарство, которое эти самые линии укрепит да очистит, то и болезнь сама собой пройдёт, даже не успев толком коснуться плоти.
Он всегда рассказывал об этом так, будто вживую видел эти самые линии. Будто они светились перед его глазами — тонкие, переливчатые, живые. И он пытался втолковать это видение тебе, пытался передать то, что нельзя передать словами.
Только это было бестолку.
Линии могли чувствовать лишь степняки. Да и то не все — менху один такой был на весь Уклад, избранник духов и Степи, хранитель древнего знания. Куда уж тебе, простой девчонке из окраин, до этого искусства? Ты даже представить себе не могла, как это — видеть то, чего нет. Это всё равно что слепому пытаться объяснить разницу цветов: сколько ни говори «красный — это как огонь, а синий — как вода», слепой так и не узнает, каково это — видеть.
Вот только теперь учитель сам лежит и умирает. Среди десятков таких же немощных, что ждали от него помощи — и не дождутся. Ты смотришь на его осунувшееся лицо, на запавшие глаза, на руки, что больше не чувствуют линий, и один вопрос раз за разом всплывает в голове, не находя ответа.
Неужели он не смог разглядеть линии этой заразы? Неужели они оказались слишком тонки, слишком быстры, слишком не похожи ни на что, с чем он сталкивался прежде? Почему он не смог помочь самому себе, когда город так в нём нуждался?
Без учителя остановить чуму будет очень непросто. А может быть — и попросту невозможно. Ты не степнячка, ты не видишь линий, ты всего лишь самоучка с грубыми навыками и без намёка на дар.
Но это не повод сдаваться.
Менху всегда говорил другое. Он говорил: стоит понять, какие именно линии пытается разорвать болезнь, да подобрать правильное лекарство — и можно любую болячку вылечить. Даже если человек уже безнадёжно болен и жить ему осталось не более пары часов. Даже если он уже стоит на пороге, и Степь шепчет его имя.
Эта идея захватила тебя. Захватила целиком, без остатка, как когда-то захватывала мысль о том, что можно вытащить солдата с того света одной лишь волей и парой нужных инструментов.
Понять болезнь.
Найти лекарство.
Создать Панацею, что поможет всем и каждому.
Вот только как это сделать, если ты сама ничего не смыслишь в линиях? Если для тебя они так и остались красивой сказкой, в которую хочется верить, но невозможно увидеть?
Менху вёл дневник. Толстая тетрадь в потёртом кожаном переплёте, куда он записывал всё, что знал — о травах, о болезнях, о линиях, о том, как одно связано с другим. Ты видела эту тетрадь много раз, когда приходила к нему за советами. Он никогда не давал её в руки, но и не прятал особенно — лежала себе на полке среди прочих снадобий, и всё тут.
Возможно, там найдутся ответы. Возможно, дневник наведёт тебя на след, который поможет остановить болезнь. Это не линии, это просто буквы на бумаге — но буквы ты читать умеешь. А учитель умел вкладывать в слова куда больше, чем они значат сами по себе.
Остаётся только надеяться, что ты успеешь. И что его знания не уйдут вместе с ним.
Закрытые правила по исследованию чумы и попытке её остановить вы можете прочитать по ссылке ниже:
https://docs.google.com/document/d/1EILgeOq9Ort-ZX6un-gFv9v0o8TJYoNYe_1WBc815ZU/edit?tab=t.0
Опытный врач легко разбирается в десятках препаратов, объединяя их по схожим параметрам в группы.
Значения кодов лекарств:
1: привозные обезболивающие
4 - 19: местные обезболивающие
22 - 28: привозные антибиотики
31 - 82: местные антибиотики
85 - 91: привозные иммуники
94 - 199: местные иммуники
коды от 200 и выше это особые лекарства и ингредиенты
Если вы хотите получить распечатку с этим текстом, обратитесь в Театр