Простой солдат, совершивший подвиг. Его отправили в Столицу на награждение, но пережитый ужас войны не отпускает его даже здесь, где смерть не возвещает о своём прибытии шумом пороховых фанфар.
Рассказывают, много лет назад не было в Степи ни одной постоянной стоянки. Племена — а было их много, хотя названия многих уже забыты даже самой Степью — никогда не задерживались на своих местах надолго. Были только Торжища, да и тех насчитывалось немного.
Рассказывают, у каждого племени имелось своё священное место. Такое, где Степь слышала, видела и отвечала. И никто не смел ступить на священную землю чужого племени, не получив дозволения шамана. И были в те времена у каждого племени свой старейшина, свой шаман, свой менху — три опоры, на которых держался род.
Рассказывают, ни одно племя не снималось со стоянки без своего священного места. Одни говорят, что в те времена, когда Степь ещё не зналась с оседлыми городскими жителями, сами холмы, болота и реки кочевали вместе с людьми. Другие говорят, что шаман всегда носил с собой горсть земли со священного места — чтобы Степь всегда была рядом, куда бы ни забрели кочевники. А третьи говорят, что ни один степняк никогда землёй не владел, ибо Степь принадлежит лишь себе самой и не может быть ничьей собственностью.
Но всё это было много, очень много поколений назад, и не осталось уже никого — кроме, может быть, редких одонгов — кто видел бы те времена своими глазами и знал бы, как было на самом деле.
Сейчас ваши племена живут большой общиной, где на всех один старейшина, один шаман, один менху. И священное место тоже осталось лишь одно — холм неподалёку от Города. Шаман говорит, что там Мать Бодхо ещё слышит, хотя и редко обращает своё внимание на этот холм, занятая, видно, другими заботами.
Впрочем, многие обряды последние века проводят всё равно не там, а прямо на Бойнях. Так и вам сподручнее — на заводе многие проводят большую часть жизни, да и Степь, как говорят, откликается там не хуже, чем если идти к холму. Правда, без разрешения Ольгимского танцевать на Бойнях бессмысленно — всё равно не сработает, сила не пойдёт. Но обычно он не отказывает. Хоть и чужак, а традиции Уклада уважает.
Много поколений назад ваши предки нашли в этих землях место, где Степь слышала и видела так, как не слышала и не видела больше нигде. В те времена не было ещё на Горхоне Города — жила здесь только семья Ольгимских, первая из чужаков, что осмелилась пустить корни в этих краях.
Глава той семьи пришёл к вашим шаманам и старейшинам и сказал: «Вы можете молиться на моей земле, но за это будете должны работать на меня». Шаманы и старейшины посовещались меж собой и решили, что это будет справедливая плата за возможность войти в место, где Степь всегда слышит ваши просьбы и никогда не остаётся глуха к голосу крови.
В назначенный день и час Ольгимский и ваши старейшины встретились на Торжище и заключили договор, который с того самого дня передаётся из уст в уста, от отцов к детям, от шаманов к ученикам.
Так договорились хозяин Ольгимский и старейшины племён:
Племена обещают вложить силы и труд в дела Ольгимского и честно работать, чтобы не высыхала кровь на бойнях. А покуда дела Ольгимского идут, будет он платить своим работникам долю от того, что заработает сам.
А если у жителей Степи будет желание, могут они проводить на земле хозяина Ольгимского обряды и праздники. Но перед этим должно им испросить разрешения хозяина земли, ибо иначе не услышит Степь голоса своих детей.
Так договорились старейшины с хозяином земли, и покуда вкладывают дети Степи свои силы в дела Ольгимского - да будет так.
С тех пор минуло много лет, и мир вокруг неузнаваемо изменился.
Теперь плата, что положена вам по договору, превратилась в жалкие гроши, едва ли способные прокормить семью. Семейная бойня Ольгимских разрослась в огромный завод, что дымит круглые сутки, а вокруг него вырос целый город — со своими мощёными улицами, каменными домами и чужими людьми, которые ничего не знают о Степи. Вы всё так же живёте в степи, в своих войлочных юртах, но с каждым годом кочевать приходится всё ближе к Городу — иначе как успеть на смену?
Единственное, что остаётся поистине неизменным, — это Степь. Она всё так же хорошо слышит вас на заводе, как слышала ваших предков в древние времена на священном холме. Вы всё ещё проводите здесь свои ритуалы, и они имеют великую силу — быть может, даже бо́льшую, чем прежде, ибо кровь, пролитая на Бойнях, питает не только землю, но и духов.
Ольгимский же, хоть и чужак по крови, договор соблюдает честно и к вашим обрядам относится с уважением, какого не дождаться от прочих горожан. В редких случаях, когда обряд требует присутствия хозяина этой земли, вы обращаетесь к нему, и он приходит на завод, чтобы принять участие — произнести положенные слова, коснуться священных предметов или просто стоять рядом, пока танцуют ваши шаманы. Пожалуй, из всех чужаков этот ближе всех и к вам, и к Степи. Хотя, конечно, до настоящего степняка ему всё равно далеко.
Легенда о Далиле
Рассказывают, что давным-давно не было в Степи твириновых невест. Кочевники танцевали, желая порадовать своими танцами богов, да только не знали, какие танцы им нравятся. В иной раз Степь внимала танцам и просьбам своих детей, а в иной раз и сердилась.
И вот однажды в племени, имя которого развеяли уже степные ветры, родилась особенная девочка, и назвали её Далила. Она слышала Степь, и сначала научилась говорить на её языке, а уже потом на человеческом. Где бы она ни танцевала - туда обращали свой взор боги. И одаривали милостью всех тех, кто танцевал с той девочкой.
Далила помогала и своему племени, и всем прочим, кто просил её помощи. Но её сил не хватало, и она взяла двух учениц. Их Далила учила всему: как правильно обращаться к матери-земле, как танцевать, как жить так, чтобы не прогневить богов. Однажды ученица обратилась к ней: “Далила, я делаю всё так, как ты учишь, но чувствую, что Степь слышит тебя лучше. В чём твой секрет?” Но Далила отказалась раскрыть тайну, которую ведала с рождения. Снова обратилась к ней ученица: “Я танцую под музыку, но ты слышишь дыхание Степи. Мои танцы радуют глаза соплеменников, но твои приковывают взгляд самой Матери. Я обращаюсь к Степи так, как подобает обращаться смертной, но ты общаешься с ней как с подругой. В чём твой секрет?” Но Далила снова не ответила. В третий раз взмолилась ученица: “Мудрая Далила, даже твоя жизнь не бесконечна. Однажды ты покинешь нас, и кто же тогда будет общаться с матерью Бодхо? Что будет делать без тебя твой народ? Не для себя прошу я, моя мудрая наставница, но для твоих людей, их детей, и детей их детей.”
Задумалась Далила. Долго думала она, и наконец сказала: “Ты права, моя верная ученица. Я открою тебе тайны, которые мне доверили. Но знай, что голос мой всегда будет для них так же громок, как три твоих. Если бы три тебя разом танцевали вместе - тогда бы только земля увидела в них то, что видят в одной мне. А потому, верная моя ученица, и ты в свою пору возьми трёх учениц, и обучи их всему, что узнала от меня. И всегда должно быть вас трое. Ибо если будет вас меньше - Степь может не услышать ваших слов. А будет вас больше - и Степь решит, что вы хотите заглушить голос её любимой дочери, и оскорбится.”
И ученица исполнила всё так, как мудрая Далила ей приказала. И её ученицы передали эти знания своим ученицам, а те своим, и так и передают они мудрость любимой дочери Степи от старшей к младшей.
Так появились твириновые невесты.
Долгожданная передышка. Наконец-то вы смогли перевести дух, оторваться от окопной грязи, от бесконечных обстрелов и свиста пуль над головой. Все эти недели, проведённые на передовой, вы грезили об отдыхе, мечтали о тишине, о том, чтобы просто выспаться и не ждать каждую минуту сигнала тревоги. Состав медленно, со всеми положенными остановками, вёз вас в тыл, на переформирование частей. Казалось, самое страшное позади.
И вдруг — маленький, ничем не примечательный городок, каких сотни разбросано по карте. Обычная остановка, каких уже было немало. Но здесь Генерал получает какой-то срочный приказ, и всё завертелось с новой силой. Теперь нужно оцепить город, выставить кордоны, никого не выпускать, перекрыть все дороги и тропы. Похоже, тут какая-то вспышка болезни, зараза просочилась в мирную жизнь, и именно вашими силами, вашими штыками придётся теперь сдерживать собственных же сограждан, запирать их в этом кольце, словно в мышеловке.
Злости не хватает — просто кипит внутри. Вместо заслуженного отдыха, вместо понятной войны с врагом, у которого форма другого цвета, теперь придётся воевать с теми, кого вы должны защищать? Смотреть в глаза испуганным людям и не пропускать их за оцепление, зная, что там, внутри, возможно, уже зреет паника и смерть?
На вокзале, когда только началась вся эта кутерьма, случилась настоящая суматоха. Откуда только взялись здесь эти дети? Местные ребятишки, словно саранча, носились между вагонами, постоянно путались под ногами со своими дурацкими играми, прятались, дразнились, мешали работать. А следом за ними суетились какие-то рабочие, явно кого-то ищущие, перекрикивались, таскали какие-то ящики, грузили на телеги, сверялись с бумажками. Говорили, что это грузы, предназначенные местным представителям власти, и их срочно нужно доставить получателям. Ушло немало времени и уйма сил, чтобы разогнать всю эту толпу, навести хоть какой-то порядок и приступить к главному — оцеплению.
Когда кордон наконец был установлен, а ваши ребята начали сооружать полноценные укрепления вместо наспех накиданных завалов из мешков и досок, к вам подошёл комиссар Тёрн. Лицо у него было хмурое, озабоченное. Он без лишних предисловий предложил отправиться добровольцами в Город, за кордон, в самое пекло. Генерал велел отобрать самых толковых людей и отправить их в заражённые районы с важным заданием: отыскать пропавший груз. Три ящика с патронами и взрывчаткой, целый арсенал, исчезли во время того самого переполоха на вокзале. Если они попадут не в те руки — город может взлететь на воздух. Или хуже: местные, отчаявшись, используют их против кордона.
Нужно во что бы то ни стало умудриться найти эти ящики. Но с чего начать? Кто были те рабочие? Откуда взялись дети, так ловко путавшиеся под ногами? И главное — как можно было упереть три здоровенных ящика со взрывчаткой и патронами прямо под носом у военных, в этой суматохе? Это же не иголки, не мелочь какая-то!
Одно хорошо: городок небольшой, все здесь друг друга знают, каждый угол на виду. Спрятать такой груз и удерживать его в секрете будет непросто. Рано или поздно кто-то проговорится, кто-то заметит лишнее. Главное сейчас — не дать местным жителям понять, что у вас, по сути, не осталось боеприпасов, что вы здесь, за кордоном, почти беззащитны. Иначе обезумевшая от страха толпа, узнав о болезни, о заражении, прорвёт оцепление к чертям, и тогда сдержать её не удастся ничем.
Однажды, попав в окружение, вы с сослуживцем, Сашей, сумели отбиться от превосходящих сил врага. Как тогда выжили — до сих пор вспоминать странно. Саша лично обезвредил артиллерийским шомполом нескольких солдат — оружия другого не было, а тяжёлый, ребристый ствол в руках человека, который не умеет сдаваться, оказался страшнее любой винтовки. За тот бой его и прозвали «Шомполом». Вскоре прозвище приклеилось намертво, перекочевало из уст в уста, обросло байками. В минуты затишья сослуживцы любили травить истории о том, как вы вдвоём держали оборону, как земля горела под ногами, а они стояли. Командиры нахваливали, к награде представили, и вроде бы всё шло как надо.
Но служба — она редко идёт ровно. Вашу команду назначили для расстрела военнопленных. Тот день вы оба пережили молча, не глядя друг на друга. А после Саша бесследно пропал. Не попрощался, не объяснился, просто исчез из казармы, будто растворился, оставив товарищей в недоумении и тяжёлых догадках. Ты тогда ничего не сказал, никого не выдал. Может, потому что сам уже не понимал, где правда, а где — просто приказ. Служба после того случая вызывала всё больше отталкивающих ощущений, становилась чужой, липкой, неправильной. Вовремя подоспела передышка: часть отправили в тыл на отдых и переформирование перед новым наступлением. Эшелон медленно тащился по степи, а ты сидел в углу вагона, уставившись в запотевшее окно, и думал.
Думал о том, что война, которая казалась делом ясным и понятным, всё чаще представала в другом свете. Так ли она нужна? Такое ли правое дело, за которое стреляешь? Беды, разрушения, люди, которые гибнут неведомо за что, — всё это наваливалось тяжёлым грузом, и чем дальше, тем труднее было дышать. Ты пытался отогнать мысли, но они возвращались, въедливые, как пыль над степью.
Раздумья прервали неожиданные события. Состав остановился в небольшом Городе на окраине степи. Вокзал, пара путей, низкие дома — всё знакомое, будничное, ничем не примечательное. Генерал получил какие-то указания сверху, и всех солдат, следовавших в тыл, подняли по тревоге. Приказ был чётким: взять вокзал под контроль, выдворить гражданских, занять позиции и ждать дальнейших распоряжений.
Ты, как и остальные, принялся за дело. Вокзал гудел, как растревоженный улей: мелькали гражданские, рабочие тащили ящики, дети носились с криками, играя в свои вечные игры, не замечая ни военных, ни тревоги. Солдаты перекрывали проходы, выводили людей на привокзальную площадь, проверяли документы. В этой суете взгляд то и дело цеплялся за лица, но бездумно, по привычке.
Проверка вагонов, один за другим, методично и последовательно. Кое-где приходилось поторапливать застрявших гражданских. В очередном вагоне ты заметил, что кто-то посторонний юркнул в дальнее купе. Пока товарищи проверяли ближайшие купе, ты направился сразу к последнему. Толкнув дверь ты встал как вкопанны. Ты видел перед собой Сашку. Того самого, с кем делил и патроны, и тишину перед боем, и тот жуткий день у стенки. Он стоял, опустив голову, выставив вперёд руку с ножом. Взгяд его был безумный, глаза огромные. Видно было, что он находился в состоянии крайнего возбуждения. Того и гляди пырнёт ножом. Ваши взгляды встретились. В его глазах ты прочитал то же, что чувствовал сам: усталость, неуверенность, желание раствориться, стать невидимым. Ты беззвучно прошептал: “Не надо” и попятился в сторонку. Тебя окликнул кто-то из солдат, и ты ответил, что всё в порядке, и последний гражданский уже выходит. Саша спрятал нож, втянул голову в плечи, и спешно покинул вагон. Другие военные, кажется, не заметили ничего необычного. Саша спешно удалялся, а ты молча провожал его взглядом, пока он не затерялся среди гражданских.
Новый приказ вырвал тебя из задумчивости: нужно было сменить пост, проверить оцепление, доложить обстановку. Ты вернулся к службе, но мысли о неожиданной встрече не отпускали. Что он здесь делает? Как оказался среди гражданских? И почему, глядя на тебя, промолчал? Может, боялся, что ты его задержишь? А может, так же, как ты, не знал, что сказать?
Лишь спустя время, когда суета немного улеглась, ты вновь вернулся к этой встрече. В Городе, где вы оба оказались по воле случая, возможно, стоит улучить момент, найти Сашу и поговорить с ним тет-а-тет. В спокойной обстановке, без погон, без приказов, без взглядов сослуживцев. Просто сесть рядом, вспомнить то, что было, и понять, что будет дальше. Кто знает, может, у него есть ответы на вопросы, которые ты всё это время носил в себе.
Стоимость создания трех твириновых настоек - 1 энергия.
Для создания умельцу необходимо взять любую степную траву, по одной на каждую порцию, засыпать её в ёмкость и залить горячей водой или кипятком. По желанию актёра можно добавить траву в алкоголь вместо воды. Затем на ёмкость крепится чип настойки для определения готовности.
Если у вас закончились чипы настоек, обратитесь в Театр для получения новых.
Если вам необходима распечатка данного рецепта, обратитесь в Театр.