Говорит с мертвыми. Младший ребёнок в банде, часто ходит в степь и прячется на кладбище
Ты знаешь это, как никто другой. И так всегда было. И так всегда будет.
Взрослые играют в большие игры и делают серьезные лица - как будто так они смогут изменить мир. На самом деле они просто боятся, что у них снова не получится. Они не успели понять Его, когда были маленькими. И тогда Он изменил их.
Ты знаешь правила. Главное - всем должно быть интересно, иначе игра не получится.
Они играют в солдатиков, в войнушку, в любовь, в докторов и в правителей, в колдовство и в прятки друг с другом, но интереса в этих играх нет. Им не весело.
Играй с миром. Заставь его смеяться. И тогда он начнет играть с тобой. Позовет друзей и втянет в игру всех - детей и взрослых, тех, кто уже ушел и тех, кто появился совсем недавно.
Мир будет давать тебе подсказки - иногда он сам расскажет, во что хочет сыграть. Помни: ты всегда можешь отказаться и предложить что-то свое. Но согласится ли он?
Придумывай новые игры.
Да гляди, чтобы Миру не стало скучно. Иначе он расстроится.
Смотри, как бегают взрослые - они уже огорчили кого-то.
Давай поиграем?
Каждый ребёнок в Городе знает историю о мальчике, который ушёл. Спрятался так, что никто не смог его найти. Но он все еще общается с детьми, оставляет свои послания. Шепчет сказки о чудесном мире.
Кто-то верит, что все дети смогут уйти в него и не взрослеть никогда, построят там свое Государство. Кто-то относится скептически - он знает, что это значит, когда “папа уехал далеко”, “сестру забрала к себе жить Степь”, “брат больше не вернется, ему хорошо Там”. Но историю о мальчике знают все. А кто-то, из тех, кто постарше, даже помнит этого мальчика - но таких мало. Взрослые, улыбаясь, зовут его воображаемым другом, кто-то вовсе отмахивается. Только нет ни одного ребенка, который хотя бы раз не слышал его.
Этот мир прогнил. Прогнил до самого основания, погряз в бесконечной череде ошибок, неверных решений, в злобе и беспросветной лжи. Взрослые плетут интриги, играют в какие-то странные, бессмысленные игры, развязывают войны — и всё это ради того, чтобы оставить после себя лишь руины и боль. Они словно не замечают, как их собственные дети задыхаются в этом дыму, как вынуждены взрослеть слишком рано, теряя что-то важное и чистое.
Прагматики уверяют, что можно разрушить всё, что было создано до них, и на обломках старого мира возвести новый, прекрасный и совершенный. Но разве можно построить что-то по-настоящему толковое на фундаменте, который уже прогнил насквозь? Разве не просочится сквозь трещины старая гниль, не отравит собой свежие стены?
Вы так много слышали об Оазисе. От других детей, от тех счастливчиков, кому довелось в нём побывать. Это прекрасное, нетронутое место. В нём нет боли, нет злобы, в него никогда не ступала нога взрослого с его странным, испорченным, изувеченным, ложным восприятием реальности. Оазис — это чистый лист, девственный холст, ожидающий своего художника. И вы намерены рисовать на этом холсте новый, чудесный мир. Мир, в котором каждый ребёнок сможет сохранить своё детство, свою внутреннюю чистоту и искренность. Где не будет войн и обид, где воцарятся абсолютно новые правила и законы — по-настоящему совершенные, продиктованные не жаждой власти, а стремлением к гармонии. Вы создадите место, в котором захочется жить, а не выживать, задыхаясь от несправедливости.
Как жаль, что мир, в котором вы существуете сейчас, уже не спасти. Он слишком глубоко увяз в собственных пороках. Но можно защитить тех, кто пришёл в него недавно, — забрать их с собой, создавать чудеса вместе с ними, подарить им шанс на другую, настоящую жизнь. Осталось лишь найти способ остаться в этом чудесном пространстве навсегда.
Ты привыкла слышать голоса. Иногда к тебе обращаются те, кто уже давно покинул этот мир, а порой — словно бы те, кому только предстоит в нём появиться. Временами тебе кажется, что ты слышишь сами души людей, их сокровенные желания и потаённые страхи. Говорит с тобой и сама степь — её ветер, травы и бескрайнее небо.
Но среди этого многоголосого хора порой выделяется ещё один — особенный, не похожий на другие. Он звучит странно, маняще и загадочно. И при этом он, вне всяких сомнений, детский. Этот голос всегда звучит по-разному — меняются интонации, настроение, слова, — но ты неизменно узнаёшь его среди прочих.
Несколько раз ты прислушивалась к нему так сильно и самозабвенно, что все остальные голоса постепенно стихали, словно растворяясь в тишине, и наступала непривычная, звенящая пустота. А однажды ты последовала за ним — и неожиданно для себя оказалась в другом… нет, пожалуй, даже не мире, а скорее пространстве. Там царил первозданный хаос: в причудливом вихре кружились обрывки воспоминаний и историй. События переплетались со словами, образы накладывались друг на друга, сплетаясь в замысловатую, почти осязаемую паутину. Ты осторожно касалась некоторых из этих нитей, и они отзывались тонким, серебристым звоном, словно благодарили за внимание. Но стоило тебе лишь попытаться понять, как можно навести здесь порядок, как всё мгновенно исчезло. Ты очнулась уже здесь, в реальности, в одном из знакомых с детства убежищ.
Что, если это и есть тот самый загадочный Оазис, о котором ходят легенды? Чудесное место, что само позвало тебя? Если это действительно так, ему, без сомнения, нужна помощь. Он словно ждёт, что его отыщут, что ему протянут руку. Теперь остаётся лишь найти способ вернуться туда. Как бы ты хотела, чтобы этот детский голос позвал тебя снова…
Страшно? А ты слушай, слушай… Может, и самому пригодится, коли жить захочешь.
Игр детских на свете — видимо-невидимо. Целый мешок, хоть каждый день новую доставай. В нашем Городе в одни играют — за уши не оттащишь, а другие так, пылятся, никто и не вспоминает. Но есть одна игра, про которую даже шептать боятся. Взрослые тревожатся, когда мы в нее играем. Это прятки.
Вы слыхали, небось: иные дети прячутся так хитро, так ловко, что не сыщешь их ни за день, ни за два. Бывает, неделя пройдёт, месяц, а они всё сидят, ждут. А бывает и того хуже — и вовсе не воротятся. Будто и не было вовсе. Вот только всё равно мы в прятки играем. Куда ж без них? Но есть у нас, у детворы, закон негласный, крепкий: никогда, слышите, никогда не прятаться в детском убежище. А уж одному — и подавно. Потому что истории про это ходят… страшные. Под ночь их рассказывают, чтоб мурашки по коже, чтоб дух захватывало.
Вот, к примеру, одна такая. Да вы слушайте, не перебивайте, я пока расскажу — и забуду, как кошмар дурной.
Собрались мы, значит, в прятки играть. Вечер уж, сумерки, самое время. И так мне, понимаешь, захотелось в убежище нашем схорониться. Ну, думаю, чего бояться-то? Другие вон дрожат, туда ни ногой, значит, искать там точно никто не станет. Выйду, думаю, победителем, всех обставлю. Я ж не из пугливых, верно?
Ну, забрался я туда, сижу тихо, мышь не шелохнётся. Минута проходит, вторая… Тишина. И так мне хорошо, спокойно. Думаю: «Эх, вы, мелюзга, страхов себе напридумывали, а сами в них поверили». И только я это подумал — тут всё вокруг и пошло ходуном. Закрутилось, завертелось, будто меня в омут затянуло. Вы мне верьте, не верьте, а оказался я… в другом месте. Не просто в другом — в другом совсем, непонятном. И время там другое, и пространство это… странное. Будто я сразу везде и нигде. В одном месте и сразу во всех.
Вот тут-то мне страшно и стало. Ох как страшно! Всё вокруг — сумбурное, жуткое, не разобрать ни черта. И темно, и светло разом. Улицы вроде наши, стены, дома, люди мелькают — знакомые вроде, а чужие какие-то, не такие. В ушах звон стоял — то ли ветер, то ли голоса, не поймёшь. Я как подскочу, как побегу, а сам на месте, кажется, стою — ноги будто ватные, не слушаются. Сколько это длилось — не скажу. Может, минута, а может, и несколько часов кряду. Очнулся я уже в другом убежище, на другом конце Города. Как туда попал — ума не приложу.
— Ой, да брось заливать-то! Небось сам перебежал, пока никто не видел, а теперь байки травишь!
— А я ему верю! Я тоже раз поспорил, язык-то без костей, похвастаться захотел, смелый, мол, какой. Залез в убежище один, сижу, жду. И точно так же всё завертелось, закружилось — и оказался я в степи. Один-одинёшенек, ветер свищет, травы шумят, а кругом — ни души. Где это, думаю, куда меня занесло? Насилу дорогу домой нашёл, к ночи только вернулся. Мамка мне тогда такой нагоняй устроила — до сих пор помню!
— Да ерунда это всё, сказки для малых детей.
— Может, и ерунда, только я с той поры в убежища один — ни ногой. И ты погляди: если мы все вместе играем, ватагой, — ничего, обходится. А как один останешься — берегись. Знай: вылезешь, а там Одонг злющий, бандиты лихие, а то и вовсе никого. Ну его, одному-то. Страшно.
Отрывок из исследовательского труда известного путешественника и антрополога Артемия Лузарина. Известно, что Лузарин, уроженец и выпускник столичного университета, был сильно увлечен культурой степных народов и из поездок привез материал для своей диссертации.
Кто-то из стариков возможно, даже видел его ребенком, краем глаза, когда чужак и гость пил чай в юрте старейшины. Слухи ходят, что после защиты неоднозначно принятой высоким обществом Столицы диссертации антрополог снова отправился в экспедицию – из которой уже не вернулся. А диссертация так и осталась пылиться на самом дальнем стеллаже в архивах одного столичного университета…
Что-то Лузарин подсмотрел у степного народа верно. Что-то ему рассказали и сокровенное, такое, что никому раньше не рассказывали, никто так близко не подходил. А где-то степняки его обманули, скрыли, разыграли, утаивая секреты своей общины.
Данный текст позволяет вам найти идеи, ориентиры и отсылки, но не ставит вас в жесткие рамки вашего/мастерского видения отыгрыша степного народа.
Ознакомиться можно по ссылке: https://docs.google.com/document/d/1xjJCshZ7i4TDRmWmf1juMGW8bKhb6erV9BdSQU8WOoE/edit?tab=t.0
РЕФЕРЕНСЫ:
Необязательный список для тех, кто хочет проникнуться.
Википедия игры: страничка описания Уклада: https://pathologic.fandom.com/ru/wiki/%D0%A3%D0%BA%D0%BB%D0%B0%D0%B4
Ориентироваться: можно, но осторожно. ЛОР всех трех игр от Pathilogic зачастую противоречит друг другу, магический пласт, способности и истории персонажей разнятся. Поэтому мы собрали общий ЛОР, видоизменив его: поменяли имена и некоторые события. Например, нет Многогранника. Но есть что-то еще. У Степняков изменений меньше, а о Городе, в котором они ныне живут (пусть и обособленно) лучше прочитать в группе игры: https://vk.com/pathologic_game_of_tag
Видео для знакомства с первоисточником:
2.1) Хороший детальный обзор геймплея на 30 минут, без серьёзных спойлеров. Минимальный, быстрый, посмотреть одним глазом:
https://youtu.be/ie6_DngjPF8?si=C4XWe8NxMX4y-lmC
2.2) Разбор ЛОРа игры (первой части). Будет актуален первый час видео, далее идет пересказ сюжета, а сюжеты... см. выше, другие :)
https://youtu.be/q32eSxn0O10?si=o1Bda7qojREop4hq
2.3) Часовое видео о сюжете игры и её смыслах. Много спойлеров, но автор постарался критичные из них отметить:
https://youtu.be/Rl5wwuH0M5o?si=4TOp3zaFvi8Qxs7l
2.4) Текстовая версия предыдущего видео:
https://dtf.ru/games/179093-smysl-igry-mor-ili-pathologic-2-analiz-syuzheta
Мудборд-доска для степняков: какие идеи можно брать, чем вдохновляться визуально про себя и локацию:
https://pin.it/4jK9HZtO8
Рассказывают, много лет назад не было в Степи ни одной постоянной стоянки. Племена — а было их много, хотя названия многих уже забыты даже самой Степью — никогда не задерживались на своих местах надолго. Были только Торжища, да и тех насчитывалось немного.
Рассказывают, у каждого племени имелось своё священное место. Такое, где Степь слышала, видела и отвечала. И никто не смел ступить на священную землю чужого племени, не получив дозволения шамана. И были в те времена у каждого племени свой старейшина, свой шаман, свой менху — три опоры, на которых держался род.
Рассказывают, ни одно племя не снималось со стоянки без своего священного места. Одни говорят, что в те времена, когда Степь ещё не зналась с оседлыми городскими жителями, сами холмы, болота и реки кочевали вместе с людьми. Другие говорят, что шаман всегда носил с собой горсть земли со священного места — чтобы Степь всегда была рядом, куда бы ни забрели кочевники. А третьи говорят, что ни один степняк никогда землёй не владел, ибо Степь принадлежит лишь себе самой и не может быть ничьей собственностью.
Но всё это было много, очень много поколений назад, и не осталось уже никого — кроме, может быть, редких одонгов — кто видел бы те времена своими глазами и знал бы, как было на самом деле.
Сейчас ваши племена живут большой общиной, где на всех один старейшина, один шаман, один менху. И священное место тоже осталось лишь одно — холм неподалёку от Города. Шаман говорит, что там Мать Бодхо ещё слышит, хотя и редко обращает своё внимание на этот холм, занятая, видно, другими заботами.
Впрочем, многие обряды последние века проводят всё равно не там, а прямо на Бойнях. Так и вам сподручнее — на заводе многие проводят большую часть жизни, да и Степь, как говорят, откликается там не хуже, чем если идти к холму. Правда, без разрешения Ольгимского танцевать на Бойнях бессмысленно — всё равно не сработает, сила не пойдёт. Но обычно он не отказывает. Хоть и чужак, а традиции Уклада уважает.
Много поколений назад ваши предки нашли в этих землях место, где Степь слышала и видела так, как не слышала и не видела больше нигде. В те времена не было ещё на Горхоне Города — жила здесь только семья Ольгимских, первая из чужаков, что осмелилась пустить корни в этих краях.
Глава той семьи пришёл к вашим шаманам и старейшинам и сказал: «Вы можете молиться на моей земле, но за это будете должны работать на меня». Шаманы и старейшины посовещались меж собой и решили, что это будет справедливая плата за возможность войти в место, где Степь всегда слышит ваши просьбы и никогда не остаётся глуха к голосу крови.
В назначенный день и час Ольгимский и ваши старейшины встретились на Торжище и заключили договор, который с того самого дня передаётся из уст в уста, от отцов к детям, от шаманов к ученикам.
Так договорились хозяин Ольгимский и старейшины племён:
Племена обещают вложить силы и труд в дела Ольгимского и честно работать, чтобы не высыхала кровь на бойнях. А покуда дела Ольгимского идут, будет он платить своим работникам долю от того, что заработает сам.
А если у жителей Степи будет желание, могут они проводить на земле хозяина Ольгимского обряды и праздники. Но перед этим должно им испросить разрешения хозяина земли, ибо иначе не услышит Степь голоса своих детей.
Так договорились старейшины с хозяином земли, и покуда вкладывают дети Степи свои силы в дела Ольгимского - да будет так.
С тех пор минуло много лет, и мир вокруг неузнаваемо изменился.
Теперь плата, что положена вам по договору, превратилась в жалкие гроши, едва ли способные прокормить семью. Семейная бойня Ольгимских разрослась в огромный завод, что дымит круглые сутки, а вокруг него вырос целый город — со своими мощёными улицами, каменными домами и чужими людьми, которые ничего не знают о Степи. Вы всё так же живёте в степи, в своих войлочных юртах, но с каждым годом кочевать приходится всё ближе к Городу — иначе как успеть на смену?
Единственное, что остаётся поистине неизменным, — это Степь. Она всё так же хорошо слышит вас на заводе, как слышала ваших предков в древние времена на священном холме. Вы всё ещё проводите здесь свои ритуалы, и они имеют великую силу — быть может, даже бо́льшую, чем прежде, ибо кровь, пролитая на Бойнях, питает не только землю, но и духов.
Ольгимский же, хоть и чужак по крови, договор соблюдает честно и к вашим обрядам относится с уважением, какого не дождаться от прочих горожан. В редких случаях, когда обряд требует присутствия хозяина этой земли, вы обращаетесь к нему, и он приходит на завод, чтобы принять участие — произнести положенные слова, коснуться священных предметов или просто стоять рядом, пока танцуют ваши шаманы. Пожалуй, из всех чужаков этот ближе всех и к вам, и к Степи. Хотя, конечно, до настоящего степняка ему всё равно далеко.
Легенда о Далиле
Рассказывают, что давным-давно не было в Степи твириновых невест. Кочевники танцевали, желая порадовать своими танцами богов, да только не знали, какие танцы им нравятся. В иной раз Степь внимала танцам и просьбам своих детей, а в иной раз и сердилась.
И вот однажды в племени, имя которого развеяли уже степные ветры, родилась особенная девочка, и назвали её Далила. Она слышала Степь, и сначала научилась говорить на её языке, а уже потом на человеческом. Где бы она ни танцевала - туда обращали свой взор боги. И одаривали милостью всех тех, кто танцевал с той девочкой.
Далила помогала и своему племени, и всем прочим, кто просил её помощи. Но её сил не хватало, и она взяла двух учениц. Их Далила учила всему: как правильно обращаться к матери-земле, как танцевать, как жить так, чтобы не прогневить богов. Однажды ученица обратилась к ней: “Далила, я делаю всё так, как ты учишь, но чувствую, что Степь слышит тебя лучше. В чём твой секрет?” Но Далила отказалась раскрыть тайну, которую ведала с рождения. Снова обратилась к ней ученица: “Я танцую под музыку, но ты слышишь дыхание Степи. Мои танцы радуют глаза соплеменников, но твои приковывают взгляд самой Матери. Я обращаюсь к Степи так, как подобает обращаться смертной, но ты общаешься с ней как с подругой. В чём твой секрет?” Но Далила снова не ответила. В третий раз взмолилась ученица: “Мудрая Далила, даже твоя жизнь не бесконечна. Однажды ты покинешь нас, и кто же тогда будет общаться с матерью Бодхо? Что будет делать без тебя твой народ? Не для себя прошу я, моя мудрая наставница, но для твоих людей, их детей, и детей их детей.”
Задумалась Далила. Долго думала она, и наконец сказала: “Ты права, моя верная ученица. Я открою тебе тайны, которые мне доверили. Но знай, что голос мой всегда будет для них так же громок, как три твоих. Если бы три тебя разом танцевали вместе - тогда бы только земля увидела в них то, что видят в одной мне. А потому, верная моя ученица, и ты в свою пору возьми трёх учениц, и обучи их всему, что узнала от меня. И всегда должно быть вас трое. Ибо если будет вас меньше - Степь может не услышать ваших слов. А будет вас больше - и Степь решит, что вы хотите заглушить голос её любимой дочери, и оскорбится.”
И ученица исполнила всё так, как мудрая Далила ей приказала. И её ученицы передали эти знания своим ученицам, а те своим, и так и передают они мудрость любимой дочери Степи от старшей к младшей.
Так появились твириновые невесты.
Найдёныш
Около 13 лет назад одна из твириновых невест вашей общины отправилась в паломничество по Степи - менху сказал, что это ей нужно, чтобы лучше понять Степь, себя и своё место в мире. Где-то по пути она нашла брошенного младенца и принесла с собой. Менху считал, что это судьба, поэтому ребёнка отдали девушке на воспитание. Найденную девочку назвали Травкой.
Не так давно произошло ужасное. Ночью несколько жителей города пробрались на вашу стоянку, выкрали ту самую невесту и утащили в город, где её убили. Приложив колоссальные усилия, старейшина и менху уговорили вас не устраивать резню вслепую, а сначала найти виновников. Они отправились в город требовать справедливости. К счастью, городские власти не стали отмахиваться от ваших проблем, и в скором времени нашли зачинщиков. Но их не выдали вам: их судили и наказали по традициям города. Формально справедливость восторжествовала, но не все из вас были довольны тем, какой вид она приняла. Те из убийц, кто не догадался сбежать из Города или спрятаться, в скором времени тоже покинули мир живых.
У убитой осталась единственная родственница, сестра - Кеция, тоже твириновая невеста. Согласно вашим обычаям, всё имущество и долги покойницы отошли Кеции. Имущества у твириновой невесты было немного, а долг всего один - воспитать найдёныша.
По Городу пронёсся тревожный слух, от которого у многих похолодело внутри: непонятная, страшная болезнь начала поражать его жителей. Сначала говорили шепотом, потом всё громче, а сегодня нашли первое тело. Дружинники быстро оцепили место, никого не подпускали близко, отгоняли любопытных суровыми окриками, но даже издалека было ясно: перед смертью этот человек мучился страшно, нечеловечески. Тело его покрывали жуткие язвы, кожа была бледна, как мел, лицо осунулось, иссохло, будто вся жизнь вытекла из него за считанные часы. Он выглядел так, словно сгорел изнутри — быстро, мучительно, дотла. И самое пугающее: те, кто видел этого мертвеца всего несколько дней назад, шептались теперь, потрясённо округляя глаза, что тогда он был совершенно здоров, бодр, весел, полон сил. Ничто не предвещало такого конца.
Вдобавок ко всему, на вокзал один за другим прибыло два поезда — гражданский и военный. Солдаты из второго состава начали наводить свои порядки: суетились, обшаривали вагоны, перекрывая подходы, а потом быстро, грубо и без объяснений выгнали всех иноземцев из поезда, буквально выпихнули их в Город. Теперь по улицам, не зная, куда податься, слоняется толпа потерянных, испуганных, чужих людей. Вы смотрите на них с недоверием, с растущей тревогой, почти со страхом. Что, если эти пришлые, которым негде жить и нечего есть, начнут ломиться в ваши дома, требовать еды и крова? Что, если они станут отнимать последнее, пользуясь суматохой и беззащитностью горожан? Чего от них ждать? Какой подлости, какой низости? Вам самим бы сейчас уберечься, себя защитить, а тут ещё и эти…
Сами же военные, выставив жёсткий кордон и отказываясь кого-либо пускать на вокзал, отправили свой отряд в Город. Для чего? С какой целью? Может, они тоже решили, пользуясь моментом, отбирать ваш хлеб, ваши припасы, прикрываясь чрезвычайным положением и нуждами армии? Или, того хуже: что, если они решат остановить распространение болезни самым радикальным способом? Что, если им прикажут попросту перебить всех здесь, в этом городе, чтобы зараза не пошла дальше, прежде чем местные врачи вообще поймут, как её лечить? Такое ведь уже бывало — отчаянные меры во имя спасения многих ценой немногих.
Неспокойно всё это. Страшно. Тревога сдавливает горло, не даёт вздохнуть полной грудью. Совершенно неясно, что делать дальше, как быть, к кому обратиться за помощью, если помощи ждать неоткуда. Остаётся только одно — выживать. Выгрызать своё право на жизнь зубами, если потребуется, отстаивать каждый день, каждый час, каждую крупицу тепла и еды. Потому что, кроме вас самих, в этом городе, охваченном болезнью и страхом, вас никто не защитит. Никто.
Недавно Кузнечик, паренёк с окраины, серьезно захворал — так, что все перепугались не на шутку. Закашливался до хрипоты, до свиста в груди, задыхался, губы синели, как у утопленника. Сам бледнющий, а щёки пылали ярким, нездоровым румянцем — тронешь его, а он кипяточный, будто мамкин суп, что только с плиты сняли. И с каждым часом ему всё хуже становилось, прямо на глазах угасал, таял, как свеча на ветру.
Мы уж думали — помрет, бедолага. Совсем плох был. Даже врача позвали, хоть паренёк и упирался, не хотел чужих людей в дом пускать, да толку-то? Врач пришёл, посмотрел, руками только развёл — ничего, мол, не понимаю, не знаю, чем помочь. И ушёл. Тогда мы, кто постарше да посмекалистее, решили сами действовать. Начали по шкафам у родни лазить, у соседей просить, собрали со всех окрестных домов все таблетки, какие только нашлись, — горсть пёструю, разноцветную. Решили скармливать Кузнечику понемногу, авось какая-нибудь да поможет. А он, в бредовом своём сознании, возьми да всё и смешай сразу. Растолок камнями в пыль, перетряхнул в коробочке из-под спичек и разом, единым духом, всё это выпил.
Ох и плохо же ему стало после этого! Мы уж думали — всё, конец. Сначала прошибло его потом — да так, что все вещи насквозь вымокли, хоть выжимай. Потом тошнило, рвало, губы пересохли до трещин, метался в жару. Ну, решили мы тогда — каюк парню. Видать, решил поскорее на тот свет отправиться, чем так мучиться. А тут он ещё и сознание потерял — лежит, не дышит почти. Мы собрались, поплакали, решили похоронить по-человечески, как следует, — своей-то семьи у него не было, всё одно мы теперь за родню. Уже взяли его за руки-за ноги, понесли было, а он возьми да очнись! Глаза открыл, смотрит на нас — и как ни в чём не бывало! Жив, здоров, глаза ясные, румянец обычный. Давай вырываться, ругаться на чем свет стоит — и такой бодрый, каким мы его уже давно не видели. Словно и не болел вовсе.
Мы, конечно, налетели на него с расспросами: какие таблетки, как смешивал, в каких пропорциях, сколько чего было? А он только плечами пожимает: не помню, говорит. Мол, случайно как-то вышло, само собой — будто руку кто-то повёл, не иначе. И всё тут. Ни названий, ни количества — ничего.
А потом припомнилось: у некоторых ребятишек по одному-два раза тоже так получалось. Что-то намешают из того, что под руку попадётся, подсыплют такую мешанину домочадцам потихоньку в еду или питьё, те сперва совсем плохи становятся — хуже, чем до того были, а потом, глядишь, и поправляются. Выходит, помогает? Но другие пытались повторить, точь-в-точь как в первый раз сделать, да только толку никакого. С таких смесей — одна рвота да понос, да слабость, иногда чуть полегче станет на денёк, а потом опять болезнь одолевает, да ещё пуще прежнего.
Хитрое это дело, видно. Не каждому дано. Но знать бы, кто и на что меняет такие порошочки… Кто умеет их составлять, кто знает секрет. Надо бы почаще в сундучках да тайничках что-нибудь оставлять — лакомства там, игрушки занятные, блестяшки какие. Глядишь, кто и решится поменяться, поделиться своим умением или готовым порошком за нужную вещицу.
То и дело дети Города собираются вместе, в одном из убежищ, и рассказывают друг другу разные истории. И вот одна из них.
Слушай сюда, малышня. Мне эту историю рассказал Птах, а ему - Гайка, тот самый Гайка, который сейчас вырос и на заводы ушел. А Гайке рассказывал Лохматый, ну, тот, который уже сам с детьми нянчится. А ему уж кто рассказывал - не помню, но, говорят, это не байка вовсе, и первым рассказал её Чижик, которого уж и след простыл - так давно это было. А был он, Чижик то есть, сынком того самого мужика, о котором эта история. Только вы смотрите - цыц. Ни слова, пока я не расскажу. Мужик-то сгинул, проявите уважение к мертвецу, не то он из Степи поднимется и в Ваши окна скрести начнет.
Слышите стук камня о камень? Вот также стучали тогда ошалевшие дядьки. Стук-стук. Стук-стук. Слышите, как землю роют, будто когтями? Слышите, как стонет она? Вот так они ее рыли по чьему-то указу. Шепчут, что сами Власти настояли на том. Да-да, ей-ей не вру! Прямо-таки в Степи, нашли какое-то место, по картам, по звездам считали, с вумными штукенциями ходили-бродили, да нашли что-то, и давай рыть-копать. Говорили им, не надо, да кто ж их остановит. Сами знаете, человек, как взрослым становится, последний ум теряет, и понимания в нем никакого не остается.
Ну, наконец, выкопали. Зияла в степи здоровая дыра, будто пулей прострелили тело человечье, и в нем теперь отверстие енто. И из той дыра сочилась - не, не кровь, но тьма какая-то, холод и жуть. Но разве ж может взрослый, ослепленный своим азартом, учуять это?
Полезли они в тоннель, что вырыли, и давай дальше копать. А там темно, и воет что-то постоянно - копатели отмахивались, мол, ветер завывает. Невдомек им было, что какой уж там ветер, под землей-то? То Степь плакала. По своей плоти да по их скорой смерти.
Несколько дней копали. Пробирались через дебри, стены укрепляли, терзали землю изнутри. Света белого не видели, уж забыли, какой он - так много времени там провели. Копают, устанут, перекусят, чем им вниз спустят, спать лягут, проснутся и опять за работу. И с каждым днем уставать стали все сильнее, времени на отдых все больше нужно было. Но продолжали рыть. Пока с ног от усталости не начнут валиться, роют, да опять поедят, соснут и принимаются за дело. Шкряб--шкряб. Стук-стук. Лопатами о землю да киркой о камни. Шкряб-шкряб. Стук-стук.
Легли они спать в очередной раз, просыпаются - да не все. Двое мертвыми лежали - белые-белые, седые-седые, кожа как не их - вся в пузырях, почерневшая, будто изрытая, словно их камнями забивали, а плоть маленькими лопатами перекопали, и лица в ужасе застыли. Кто бежать пробовал, так их обратно загнали, сказали, мол, дальше копайте, а этих прямо тут и похороним.
И тогда началось. Поговаривают, встретили копатели кого-то. Знаем мы сегодня - то Шабнак была. Баба глиняная на костяных ногах. Бросились бежать от нее, да разве ж под землей, когда степь так ранил, убежит далеко человек от Шабнак?
Тем днем почти все померли. А кто не помер - тех заживо закопали, чтобы не рассказали ничего, да чтобы с ними вместе Шабнак не вышла.
Один, все же, далеко убежать смог - почти до выхода добрался. Передал весточку сыну, оттуда и знаем о том, что там было. Говорят, где-то в городе егойный дневник даже запрятан - Чижик уберег отцовские записи. А сейчас, поговаривают, дневничок тот где-то выплыл, за ним Шабнак вышла на охоту, почуяв. Ты гляди, ночью в окно не выглядывай, ежели стук услышишь - то людоедка записи ищет, обиженная, больная, с плотью поеденной. И будет в окна ваши скрести. Руками-ветками стучать, по ночам заглядывать, ждать, пока кто из вас ей в глаза заглянет.
Город не богат на громкие события, а потому каждая новость разлетается мгновенно. Так, два дня назад, будто гром среди ясного неба, жителей поразило известие о смерти одного из жителей. Да не кого-нибудь, а управителя заводских. Хороший был мужик, толковый. Давал работу по силам, помогал в трудный час, нередко выступал посредником, если требовалось уладить неурядицы между рабочими, позволяя не доводить дело до Сабурова или суда Каина. Нередко он умудрялся найти лишнюю еду, новенькую одежду. Никто не задавался вопросом, как ему это удавалось - главное, что все было свежим и находило хозяев среди простых жителей. Более того, в последнее время Труба достаточно активно выступал с различными заявлениями, изрядно пошатнув авторитет власти. Он говорил о скорых изменениях и прекрасном будущем, в котором люди равны, все живут в достатке, а Город развивается и становится больше, современнее, безопаснее. Это заявление звучало как утопия, и не всем пришлось по вкусу. Далеко не каждый готов признать себе равным дикаря из Степи. Но, тем не менее, идея о лучшей жизни отозвалась в сердцах многих.
Два дня назад было найдено тело - сомнения нет, это он. Видимо, Власти все-таки устали терпеть его выходки. Что же получается, Триумвират будет душить любого, кто выступит против них? Ну уж нет. Можно заглушить голос одного человека, но вы не позволите им заглушить волю Народа. Вечером того же дня Бойни уже не работали так, как прежде - значительная часть заводских отказались работать и вышли на улицы, требуя ответа. Но власти до сих пор молчат.
Эта новость - как гром среди ясного неба. Кто первым заметил, что Старейшина исчез - сейчас трудно сказать.
Может, сам Ольгимский поручил его убрать? Пару дней назад Старейшина говорил, что есть у него кое-что, из-за чего Властитель теперь будет вынужден со Степняками считаться. Вот, видимо…передавил. И убрали его - как помеху или как угрозу.
Не сказать, что он всех устраивал, но все его деяния были во благо Уклада. Некоторые его идеи удивляли - он грезил о переезде Степняков в город, передаче завода в руки трудящихся на нем людей, нередко упоминал старое капище, что скрыто на нижних уровнях Боен.
Кто-то поддерживал эти мечты. Находил себе место в городе, учился жить с его жителями, познавал новшества и блага цивилизации. Кто-то, напротив, считал, что все это глупость, Степь обозлится, и, если уйти от нее так далеко, вовсе перестанет слышать своих детей.
Сейчас Старейшины нет. Но семена его идей посеяны в ваших душах. Какую сторону примете Вы? Продолжите его дело или зарубите, искорените? Отберете завод, уйдете глубоко в степь или научитесь жить в мире с Городом и Страной, дышать, говорить, думать, наконец, жить как горожане?
Наконец, отомстите за него проклятым градоправителям. Нельзя так, чтобы человек, а уж тем более такой Человек, просто пропал, без вести, без предупреждения. Не мог он сам уйти. Нужно докопаться до правды и воздать виновным по заслугам.
В Город то и дело прибывают поезда - везут разное из Столицы и в нее. В последнее время составы приходят все реже, а оттого залезать в них становится интереснее.
На этот раз поезд, кажется, остановился надолго. Прибежав на вокзал, вы увидели кучу людей в форме - интересно, что здесь забыли военные?
Лис попросил вас помочь и отвлечь рабочих и вояк - ему зачем-то понадобилось влезть в несколько вагонов. Конечно, вы не отказали ему в помощи. Но прокрались вслед за ним. Паренек искал ящики с определенной маркировкой. Немного побегав по составу, он куда-то смылся. Вы улучили момент и вскрыли один из отмеченных ящиков - в нем оказалась самая настоящая взрывчатка и какое-то количество пуль!
Рабочие и военные подняли суматоху вокруг состава, поэтому Вам не составило труда забросить груз в общую поставку от Рабочих к складам Ольгимского - папаши Ведьмака. При разгрузке вы, собравшись с силами, смогли утащить его в свое убежище. Пока неясно, что с ним делать, но это чертов ящик взрывчатки! Вряд ли такого хватит, чтобы устроить что-то серьезное, но теперь Прагматики попляшут - у вас есть весомый аргумент против них. Вот Лис удивится, когда придет в убежище и увидит, что вам удалось достать!
Возможно, этой взрывчаткой можно закрыть проход в Оазис? Или, напротив, вызвать всплеск его силы и расширить проход? Так или иначе, одного ящика явно не хватит - нужно как минимум два. Вы видели еще один в поезде, но военные туда больше никого не пускают. Интересно, успел ли кто-то еще в городе что-то забрать? Если уж на то пошло, откуда вообще в поезде, который везет товары для жителей и использованные консервные банки, взрывчатка и патроны? Что, если военные хотят уничтожить город? Или, быть может, они сами не знали о ящиках, и здесь замешаны шпионы из враждебной Страны? Заговор, однозначно. Город в опасности. И Вы можете стать героями! Нужно рассказать как можно большему количеству людей о ваших догадках. О том, что вы прибрали ящики, конечно же, следует умолчать. Наверняка, если многие узнают о военном заговоре, преступник потеряет бдительность и так или иначе выдаст себя.
В степи есть много мест, которые вы стараетесь обходить стороной. Это знание впитано с молоком матери, передаётся из уст в уста, от старших к младшим, и никто не рискует пренебрегать им без крайней нужды. Одни места слишком труднопроходимы: оказавшись в них, человек рискует потратить уйму сил и драгоценного времени, чтобы выбраться обратно на открытые пространства, где можно вздохнуть полной грудью. Другие — попросту опасны: трясины и болота, что засасывают неосторожных, или места, где обитают одичавшие одонги, с которыми бывает непросто найти общий язык. И если уж не поладил с ними, лучше держаться подальше.
Но есть в степи места, которые, на первый взгляд, не представляют никакой явной опасности. Нет там ни топей, ни хищников, ни непреодолимых преград. Однако самим своим существованием они вгоняют в такой ужас, что мороз продирает по коже, даже когда стоишь за много вёрст от них. Одно из таких мест находится в той стороне, куда много лет назад ушёл из Города Караван бубнового туза. Вы не искали его — никто не решился. Только знаете, что тех циркачей, странных людей с весёлыми лицами и печальными глазами, больше никто и никогда не видел. Ни в Городе, ни в степи, нигде. Словно сквозь землю провалились.
В той стороне, куда они ушли, до сих пор пахнет кровью. Даже спустя годы ветер доносит оттуда тяжёлый, тошнотворный запах, от которого у любого степняка внутри всё холодеет. И веет оттуда таким злом, будто сама Степь, мать-кормилица, поглотила их, приняла в свои недра, но те, в отместку за свою горькую судьбу, пропитали её чернотой своих помыслов. С тех пор земля там словно отравлена.
Каждый степняк знает: направо, за болото, за поле высоких трав, ходить не следует вовсе. Тёмное это место. Проклятое. Оно постоянно кого-то зовёт — шепчет, манит, нашептывает на ухо странные обещания, особенно в ветреные дни, когда трава шумит особенно громко. Но никто из Уклада, из тех, кто чтит обычаи предков, ни за что не решится пойти туда. Да и незачем ему. Хорошая тварь там не уродится, дичь не водится, травы целебные не растут — одна полынь горькая да бурьян колючий. А больше в ту сторону в Степи ходить и ни к чему. Только душу травить.
Пламя свечей едва освещает небольшое помещение, наполненное детьми. Тени пляшут по стенам, пока мальчишки и девчонки перебегают друг к другу, увлечённо вполголоса рассказывая свежие сплетни. Один из них задумчиво смотрит на маленькие огоньки и медленно капающий воск.
А слыхали такую историю? Мамка мне рассказывала, про караван Бубнового туза.
Детвора замолкла, обратив внимание на рассказчика. Тот, понизив голос, продолжал:
Раньше, говорит, бродил по стране караван циркачей. Путешествовали, значицца, по городам, представления давали интересные, толпы зрителей собирали. Да не простой тот цирк был - в нём почти всё дети выступали, вот как мы - такие же. А самое-то интересное - откуда их там столько много было? Так вот здесь и кроется тайна страшная. Говорят, не просто они выступали, а детей себе крали! Приходят, получаецца, в город, дают представление-другое, а перед самым отъездом объявляют, что специальное выступление дают, для детей бесплатное совсем - ни гроша не возьмут. Набежит детвора к ним, радуется, веселится - сказку настоящую там показывали, говорят, не устоять было. Так уж хотелось на представление им, что будто ноги их сами туда несли. Взрослые и запрещали, и запирали, и чего только не делали. Куда уж там! Убегали всё равно. А на утро хвать - и нет уже каравана циркового в городе, след простыл.
Пламя свечей подрагивало от сквозняка, из-за чего тени дёргались в странном танце. Малышня, затаив дыхание, ждала продолжения.
А в городе дети некоторые пропали, и не видел их никто. Пришёл на представление - было такое. А домой не вернулся. Родители ищут, с ног сбиваются, весь город вверх дном переворачивают - нет малых нигде, пропали совсем, и не знает никто ничего. Это выходит, заманивали циркачи нашего брата, а потом под шумок цап - и утащили к себе, и сразу вон из города!
И даже не сбегали украденные? Вот я бы в лепёшку расшибся, но себя в обиду не дал!
Рассказчик продолжал, активно жестикулируя, от чего свечи почти гасли:
А детей покраденных они там урабатывали так, что те себя помнить, мол, переставали, и родителей своих, и вообще всех. И, значицца, становились они так сами циркачами, которые потом других детей заманивали. И без конца так продолжалось - караван снуёт из города в город, дети после их выступлений пропадали вместе с караваном, и не находил их никто.
Что же караван не изловил никто? Неужто взрослые совсем мозгами набекрень, что два и два сложить не могут?
Так поди разбери, который караван энтот самый. Тогда, говорят, бродячий цирк не один был. Вот и как понять? Взрослые, конечно, те ещё умники, да вот как-то не сообразили, что с этим всем делать. Пока там до них допёрло что к чему, детей уже много где пропало. Стали они все такие цирки подозревать, да ещё пуще нашего брата стращать. Мол, украдут тебя цирковые фокусники, и поминай как звали.
Ну ладно - взрослые. А чего малые, неужто не боялись?
Побаивались, конечно. Так ведь сила была в том караване какая-то, что устоять никак невозможно было. Тянет туда, как гайку к магниту, и всё тут. Убегают на представление, хоть ты тресни! А самое зловещее знаете что?
Ну?!
Вот крадут они новых себе детей, циркачами те становятся, а в караване будто народу больше не становится!
Догорающие свечи уже потрескивали на расплавленном воске, постепенно затухая. Рассказчик совсем понизил голос.
Мамка говорит, ужасы какие-то они с детьми делали. Такие, что не каждый переживёт. А уйти из каравана никто не может - держит их там что-то крепко, как цепями. И поползли скоро на всю страну слухи про тот караван. Мол, зовётся он караваном Бубнового туза, детей крадёт, ужасами всякими изводит, что умом тронешься.
Слышал я похожую историю. Только караван тот звался караваном Пиковой дамы, а детей они там резали на мясо, что быков на заводе нашем, и прям сжирали же сами. И оттого у них сила какая-то была, почему и приманивали других детей.
Да ты свисти-то больше! Скажешь тоже - сжирали. Станет тебе даже тронутый умом человечину есть? Неее, там другое было, точно вам говорю.
Ну, не сжирали, а в жертву приносили. Обряды какие-то жуткие проводили, вот их больше и не становилось.
Тебе-то откуда знать? Ты как ляпнешь что, так всё невпопад муть какую-то! А мамка моя эту историю наверняка знает - она тогда сама малой была, и на такие представления сама сбегала. Повезло ей - не украли, жива осталась, иначе я б тут вам и не рассказывал ничего.
А может и знаю! Я как-то подслушал у взрослых один разговор, и был он про караван цирковой, и детей пропадающих! Вот ей-ей, так и говорили! И про Пиковую даму там было!
Да хоть про червового валета! Слухи, главное, по всей стране шли, даже в самых дальних деревеньках про то шептались. И тут случилось оно!
Последние свечи догорели и, выпустив дымок, погасли. Помещение погрузилось в полутьму, скрыв лица сидящих в кругу. Все оставались на местах, напрягшись в ожидании.
Пришёл, значицца, цирковой караван в наш город. И всё как по той же дорожке - представления дают, а потом объявляют, что ещё одно дадут, бесплатное для детишек. Ну, взрослые напряглись, конечно. Детворы всё равно набежало. А на утро, как водится, ни каравана, ни детей! Много тогда мальцов пропало, взрослые совсем разозлились, искать пошли повсюду. Говорят, нашли в степи где-то следы чьей-то стоянки: все разворочено, кровищи тьма, ни одной живой души, ни даже тел. Вот тогда громыхнуло - допёрли взрослые, что бродячий цирк опасен, и дети исключительно из-за него пропадают. И пошли, значицца, гонять они всех циркачей. По всей стране цирки громили, циркачей хватали, над некоторыми расправу устроили, некоторых допытывали, да только ничего толком и не узнали. Каравана того самого с тех пор след простыл, не видели его нигде больше. А цирки теперь - штука редкая, вот и на нашем веку ни один в город и не приходил. Поговаривают, однако, что духи тех, кто в ентом караване был, теперь неупокоённые бродят по земле, во снах страшных приходят кому-то, зовут и просят помощи. Мол, освободиться хотят, да держит их что-то в нашем мире живых, будто всё ещё они прикованы, как будто раньше, к каравану.