Тихая безмолвная степь. Лишь ветер иногда поднимал клубы пыли и будто шептал о чём-то древнем и загадочном. Несколько человек - караванщик в сопровождении группы детишек, которые недавно с успехом выступили с цирковым представлением в Городе - неспешно брели куда-то навстречу сгущающимся сумеркам. Уставшие дети уже не шумели, как это обычно бывало в пути, и лишь терпеливо брели за повозкой с пожитками, которую тянула пара лошадей.
Пылающее солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, когда караван разместился на ночлег. Утомившиеся дети наскоро слопали скромный ужин и улеглись отдыхать. Они быстро засыпали, свернувшись клубочками под своими цветастыми одеялами. Саша и Лия засыпали рядом, тихонько сопя и едва улавливая в полудрёме звуки слегка потрескивающего костра.
Затухая, костёр выпустил последние искры, рассёкшие непроглядную темноту ночи, окончательно вступившей в свои права. Воздух становился будто тяжёлым и вязким, пропитывался приторно-сладким неприятным запахом, похожим на аромат гниющих цветов. Лошади фыркали чаще обычного, будто нервничали и чего-то боялись.
То, что случилось потом, осталось в их памяти лишь обрывками.
Они помнили запахи. Дым костра, ладана и чего-то ещё, непонятного, но как будто острого и металлического. Они помнили голос. Или даже несколько голосов. Низкие, глухие, монотонные голоса, повторяющие какие-то странные незнакомые слова, и это не было похоже ни на один язык, который они когда-либо слышали. Они помнили тени, словно танцующие у тлеющего костра нечто зловещее. Они помнили крики, которые вспышками пронзали ночь. Крики будто звериные, совершенно нечеловеческие, полные ужаса и боли. Они помнили красный, много красного, который брызгами разлетался по окружающей темноте. Их трясло в этом кошмаре, как в лихорадке, но не было никаких сил вырваться и убежать подальше. Будто цепкие руки держали их прикованными к земле, закрывали глаза, не давая ничего увидеть, сдавливали горло, не давая кричать. Они не помнили, когда и как это закончилось. Просто в какой-то момент наступила тишина. Тяжёлая и давящая тишина, лишь изредка прерываемая шёпотом ветра.
Небо окрасилось в бледно-розовые тона, и место ночи занял рассвет. Они пришли в себя под грудой одеял, их колотило от жуткой смеси холода и страха, которыми было пропитано всё вокруг. Они оказались посреди хаоса разрушенной стоянки. Лошади разбежались, одеяла были изрезаны, а повсюду была… кровь. Кровь на земле, на камнях, на остатках костра, лоскутах одеял. Она уже начинала темнеть и засыхать под утренним солнцем. Их детское сознание отказывалось принимать увиденное, и они пытались звать товарищей и караванщика. Но никто им не отвечал. В потяжелевших головах гудело, и они с трудом поднялись на ноги и пошли. Почти сразу же они наткнулись на тела. Многие их вчерашние спутники лежали бездыханными в лужах крови. Их маленькие сердечки сжимались от невыносимой боли, но слёзы, казалось, высохли от шока.
Они бродили по лагерю, словно призраки. Их шаги были тихими и неуверенными. Они не могли понять, почему остались живы, и почему их не тронули те жуткие голоса, те зловещие тени, тот красный цвет, который теперь казался им вездесущим. Они не знали, сколько времени они провели в этом мёртвом лагере - время потеряло своё значение. Только когда отчаяние сменилось каким-то странным и тупым смирением, они смогли найти в себе силы убраться подальше от этого места.
В полном бреду они добрели до железной дороги, и устремились в город, из которого ещё недавно (или уже давно?) уходил их караван. Уже на подходе к Городу они пришли в себя, насколько это было возможно в такой ситуации. Их появление среди горожан не вызвало интереса - мало ли беспризорников было тогда на улицах? Сами они не рассказывали кому-то о произошедшем - их воспоминания были как осколки зеркала, которые ранят, но никак не складываются в цельную картину: голоса, тени, красный цвет. Благо, с вопросами к ним никто и не приставал, а если такое и происходило, то они уходили от темы, рассказывая, что просто сбежали, или что родители их бросили на вокзале.
Лия с Сашей осели в городе, затерявшись среди остальных детей, которых воспитывала улица. Они росли. Жизнь в Городе понемногу заглушала ужас прошлого. Но эхо той кровавой ночи никогда их не покидало. Порой они просыпались в тишине ночи. От запахов дыма, ладана и чего-то острого и металлического. От монотонного чужого голоса на незнакомом языке. От зловещего танца теней. От чувства рук, сковывающих горло. От нечеловеческих криков. От холода, пронизывающего до костей. От мелькающего перед глазами красного цвета, который каплями орошал всё вокруг. Они не говорили друг с другом об этих кошмарах. Мысль, что эти обрывки воспоминаний - единственное, что осталось от их прошлого, была слишком тяжела, слишком больно было это признавать. Они выжили, но ценой этого выживания была печать необъяснимой потери и невыносимого ужаса. И каждый раз, когда ветер шептал свои древние тайны, им казалось, что он несет в себе отголоски той кровавой ночи, напоминая им о том, что они видели, и о том, чего они не могли забыть.
Через некоторое время Саша покинул Город и отправился пытать счастья в других краях. Ему хотелось уехать подальше от этих мест и окончательно забыть произошедшее. Он считал, что расстояние ему в этом поможет. Лия же прибилась к одному из местных портных и потихоньку обучалась ремеслу.
Спустя время, безуспешно помыкавшись по стране, Саша оказался в армии. Служба в какой-то момент сильно его разочаровала, и он дезертировал с фронта. Волею судеб он оказался среди толпы пассажиров, которых насильно высадили из поезда в Городе на Горхоне - том самом, из которого он ушёл в поисках лучшей жизни.
Саша покинул вокзал не без приключений. Он брёл по знакомым улочкам в задумчивости, из которой его вывело странное ощущение. Он вдруг обнаружил себя на городском перекрёстке, рядом с ним замер человек. Саша всмотрелся в лицо горожанки, и его словно молнией ударило, в памяти вдруг всплыли кровавые картины из прошлого. Лия стояла рядом с ним, и не отводила с него взгляд. Несколько мгновений они простояли так, глядя друг другу в глаза. Взгляды говорили за них. Им не нужно было слов, чтобы понять, что воспоминания о прошлом всё ещё терзают обоих. И эта встреча словно заточила края тех зеркальных осколков, которые всё ещё не составлялись вместе. Они почувствовали, что если не разберутся с этой историей сейчас, то так и не смогут начать жить без боли о прошлом.
Тихая безмолвная степь. Лишь ветер иногда поднимал клубы пыли и будто шептал о чём-то древнем и загадочном. Несколько человек - караванщик в сопровождении группы детишек, которые недавно с успехом выступили с цирковым представлением в Городе - неспешно брели куда-то навстречу сгущающимся сумеркам. Уставшие дети уже не шумели, как это обычно бывало в пути, и лишь терпеливо брели за повозкой с пожитками, которую тянула пара лошадей.
Пылающее солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, когда караван разместился на ночлег. Утомившиеся дети наскоро слопали скромный ужин и улеглись отдыхать. Они быстро засыпали, свернувшись клубочками под своими цветастыми одеялами. Саша и Лия засыпали рядом, тихонько сопя и едва улавливая в полудрёме звуки слегка потрескивающего костра.
Затухая, костёр выпустил последние искры, рассёкшие непроглядную темноту ночи, окончательно вступившей в свои права. Воздух становился будто тяжёлым и вязким, пропитывался приторно-сладким неприятным запахом, похожим на аромат гниющих цветов. Лошади фыркали чаще обычного, будто нервничали и чего-то боялись.
То, что случилось потом, осталось в их памяти лишь обрывками.
Они помнили запахи. Дым костра, ладана и чего-то ещё, непонятного, но как будто острого и металлического. Они помнили голос. Или даже несколько голосов. Низкие, глухие, монотонные голоса, повторяющие какие-то странные незнакомые слова, и это не было похоже ни на один язык, который они когда-либо слышали. Они помнили тени, словно танцующие у тлеющего костра нечто зловещее. Они помнили крики, которые вспышками пронзали ночь. Крики будто звериные, совершенно нечеловеческие, полные ужаса и боли. Они помнили красный, много красного, который брызгами разлетался по окружающей темноте. Их трясло в этом кошмаре, как в лихорадке, но не было никаких сил вырваться и убежать подальше. Будто цепкие руки держали их прикованными к земле, закрывали глаза, не давая ничего увидеть, сдавливали горло, не давая кричать. Они не помнили, когда и как это закончилось. Просто в какой-то момент наступила тишина. Тяжёлая и давящая тишина, лишь изредка прерываемая шёпотом ветра.
Небо окрасилось в бледно-розовые тона, и место ночи занял рассвет. Они пришли в себя под грудой одеял, их колотило от жуткой смеси холода и страха, которыми было пропитано всё вокруг. Они оказались посреди хаоса разрушенной стоянки. Лошади разбежались, одеяла были изрезаны, а повсюду была… кровь. Кровь на земле, на камнях, на остатках костра, лоскутах одеял. Она уже начинала темнеть и засыхать под утренним солнцем. Их детское сознание отказывалось принимать увиденное, и они пытались звать товарищей и караванщика. Но никто им не отвечал. В потяжелевших головах гудело, и они с трудом поднялись на ноги и пошли. Почти сразу же они наткнулись на тела. Многие их вчерашние спутники лежали бездыханными в лужах крови. Их маленькие сердечки сжимались от невыносимой боли, но слёзы, казалось, высохли от шока.
Они бродили по лагерю, словно призраки. Их шаги были тихими и неуверенными. Они не могли понять, почему остались живы, и почему их не тронули те жуткие голоса, те зловещие тени, тот красный цвет, который теперь казался им вездесущим. Они не знали, сколько времени они провели в этом мёртвом лагере - время потеряло своё значение. Только когда отчаяние сменилось каким-то странным и тупым смирением, они смогли найти в себе силы убраться подальше от этого места.
В полном бреду они добрели до железной дороги, и устремились в город, из которого ещё недавно (или уже давно?) уходил их караван. Уже на подходе к Городу они пришли в себя, насколько это было возможно в такой ситуации. Их появление среди горожан не вызвало интереса - мало ли беспризорников было тогда на улицах? Сами они не рассказывали кому-то о произошедшем - их воспоминания были как осколки зеркала, которые ранят, но никак не складываются в цельную картину: голоса, тени, красный цвет. Благо, с вопросами к ним никто и не приставал, а если такое и происходило, то они уходили от темы, рассказывая, что просто сбежали, или что родители их бросили на вокзале.
Лия с Сашей осели в городе, затерявшись среди остальных детей, которых воспитывала улица. Они росли. Жизнь в Городе понемногу заглушала ужас прошлого. Но эхо той кровавой ночи никогда их не покидало. Порой они просыпались в тишине ночи. От запахов дыма, ладана и чего-то острого и металлического. От монотонного чужого голоса на незнакомом языке. От зловещего танца теней. От чувства рук, сковывающих горло. От нечеловеческих криков. От холода, пронизывающего до костей. От мелькающего перед глазами красного цвета, который каплями орошал всё вокруг. Они не говорили друг с другом об этих кошмарах. Мысль, что эти обрывки воспоминаний - единственное, что осталось от их прошлого, была слишком тяжела, слишком больно было это признавать. Они выжили, но ценой этого выживания была печать необъяснимой потери и невыносимого ужаса. И каждый раз, когда ветер шептал свои древние тайны, им казалось, что он несет в себе отголоски той кровавой ночи, напоминая им о том, что они видели, и о том, чего они не могли забыть.
Через некоторое время Саша покинул Город и отправился пытать счастья в других краях. Ему хотелось уехать подальше от этих мест и окончательно забыть произошедшее. Он считал, что расстояние ему в этом поможет. Лия же прибилась к одному из местных портных и потихоньку обучалась ремеслу. Она нашла себя в общении с подрастающими детьми, всегда была с ними ласкова. Со временем она стала помогать детишкам, латая их одёжки, и при этом не брала оплату. Она с лёгкостью завоёвывала детское внимание, рассказывая сказки, увлекая игрой, выдумывая приключения. Семью она так и не смогла завести, внутренняя боль ей очень мешала заводить такие крепкие связи. Оказываясь среди детей, она будто возвращалась в другое прошлое, где не происходило никакого кошмара наяву, и она словно избавлялась от ранящих воспоминаний.
Не иначе как злой рок решил в очередной раз пошутить, и прошлое напомнило о себе весьма неожиданным образом. В Городе началась какая-то суматоха в районе вокзала. Туда стекались рабочие, подгоняемые бригадирами, зеваки, желающие поглазеть из-за чего сыр-бор, дети, которым вечно не сидится на месте. Вскоре пролетел слух, что на вокзале задержали какой-то поезд, а пассажиров высадили без возможности поехать дальше. Вскоре с вокзала хлынул поток людей. Похоже, всех разогнали оттуда насильно и довольно срочно. Лия ощутила необъяснимую тревогу. Неприятное чувство вынудило её отправиться подальше от этой толпы людей, и там, вдали от снующих горожан, она словно вспомнила разом переживания прошлого. Причиной была случайная встреча - к ней приближался ни кто иной, как Саша. Он ещё не заметил её, явно отвлечённый какими-то мыслями, но она сразу его узнала. Она встала как вкопанная, не в силах сбросить оцепенение. Подошедший ближе Саша наконец обратил на ней внимание, и их взгляды встретились. Похоже, его это столкновение тоже изрядно поразило. Несколько мгновений они простояли так, глядя друг другу в глаза. Взгляды говорили за них. Им не нужно было слов, чтобы понять, что воспоминания о прошлом всё ещё терзают обоих. И эта встреча словно заточила края тех зеркальных осколков, которые всё ещё не составлялись вместе. Они почувствовали, что если не разберутся с этой историей сейчас, то так и не смогут начать жить без боли о прошлом.
по делу о преступной организации «Караван Бубнового Туза»
от Инквизитора Валентина Якимова
ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ
За время существования Каравана (по нашим оценкам — от 14 до 20 месяцев) данная труппа была замечена более чем в двадцати городах, практически во всех уголках страны. Наибольший интерес для Каравана представляли окрестности восточной степи: плотность посещённых городов на востоке заметно выше, нежели в иных регионах, что позволяет сделать вывод о возможной дислокации основной базы либо особой заинтересованности именно этим направлением.
СТАТИСТИКА ПРЕСТУПЛЕНИЙ
На текущий момент на счету Каравана числится 47 доказанных убийств и 216 доказанных похищений. Однако, согласно последним данным, полученным в ходе повторных опросов свидетелей и анализа архивных записей, есть основания полагать, что реальные цифры заметно выше. Предварительная оценка: не менее 80 убийств и около 500 похищений. Расхождение объясняется как сложностью идентификации жертв в условиях отсутствия централизованного учёта в малых городах, так и, вероятно, умышленным занижением показателей на предыдущих этапах следствия.
ХАРАКТЕРИСТИКА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Слухи о том, что Караван систематически убивал похищенных, полагаю ложными. Оценки размера Каравана, полученные из разных источников, существенно разнятся, и, судя по всему, труппа действительно увеличивалась по мере своего существования — как за счёт новых членов, так и, вероятно, за счёт похищенных, вливавшихся в состав. Это косвенно подтверждается свидетельствами очевидцев, отмечавших постепенное разрастание обоза.
С высокой долей вероятности в Караване находился минимум один человек, обладающий паранормальными способностями (не исключено, что таких лиц было несколько). Именно этим объясняется умелое избегание Караваном всех расставленных нами ловушек, притом что передвижение они осуществляли исключительно пешим ходом, не используя общеизвестные дороги и железнодорожный транспорт. Способность предвидеть опасность либо воздействовать на восприятие преследователей позволяет объяснить этот феномен.
Имеются также основания предполагать, что один или несколько высокопоставленных членов Каравана проводили сомнительные эксперименты мистического толка. Целью данных изысканий, по всей вероятности, являлся поиск способа создавать «особых людей» — индивидов с паранормальными задатками, пригодных для дальнейшего использования.
ПОСЛЕДНЯЯ ИЗВЕСТНАЯ ДИСЛОКАЦИЯ И ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
Последней известной точкой расположения Каравана стал Город на Горхоне — ничем не примечательный мелкий городок посреди восточной степи. Мне практически удалось настигнуть организацию там, однако в последний момент они вновь ускользнули, избежав правосудия. Дальнейшие облавы и тщательный обыск окрестностей Города не принесли результата.
Караван бесследно исчез и более не объявлялся ни в одном из известных нам мест. При этом, по донесениям поисковых бригад, в нескольких точках степи в окрестностях Города были обнаружены брошенные фургоны, тележки и шатры. Следов их владельцев найти не удалось.
ВЫВОДЫ И РЕКОМЕНДАЦИИ
Мой вердикт таков: какие бы цели ни преследовал Караван, их план не удался. Наиболее вероятно, что в результате внутренней междоусобицы либо неудачного эксперимента (учитывая склонность руководства к мистическим изысканиям) организация была практически полностью уничтожена. Остатки уцелевших циркачей, по-видимому, рассеялись по стране и поодиночке серьёзной угрозы не представляют.
Дальнейшее их выслеживание и устранение полагаю нецелесообразным ввиду несоразмерности затрачиваемых ресурсов и ожидаемого результата.
Однако, принимая во внимание потенциальную возможность воссоздания организации, предлагаю в ближайшие шестьдесят лет уделять особое внимание анализу докладов о пропавших людях по всей стране. В случае повторного возникновения схожих по почерку преступлений надлежит незамедлительно проводить параллели с делом Каравана Бубнового Туза.
Инквизитор Валентин Якимов
Подпись
Заметка, написанная от руки на полях:
«Отправьте Лилию перепроверить информацию из этого доклада. Есть подозрение, что Валентин был необъективен — его дочь числится среди жертв Каравана.»
В степи есть много мест, которые вы стараетесь обходить стороной. Это знание впитано с молоком матери, передаётся из уст в уста, от старших к младшим, и никто не рискует пренебрегать им без крайней нужды. Одни места слишком труднопроходимы: оказавшись в них, человек рискует потратить уйму сил и драгоценного времени, чтобы выбраться обратно на открытые пространства, где можно вздохнуть полной грудью. Другие — попросту опасны: трясины и болота, что засасывают неосторожных, или места, где обитают одичавшие одонги, с которыми бывает непросто найти общий язык. И если уж не поладил с ними, лучше держаться подальше.
Но есть в степи места, которые, на первый взгляд, не представляют никакой явной опасности. Нет там ни топей, ни хищников, ни непреодолимых преград. Однако самим своим существованием они вгоняют в такой ужас, что мороз продирает по коже, даже когда стоишь за много вёрст от них. Одно из таких мест находится в той стороне, куда много лет назад ушёл из Города Караван бубнового туза. Вы не искали его — никто не решился. Только знаете, что тех циркачей, странных людей с весёлыми лицами и печальными глазами, больше никто и никогда не видел. Ни в Городе, ни в степи, нигде. Словно сквозь землю провалились.
В той стороне, куда они ушли, до сих пор пахнет кровью. Даже спустя годы ветер доносит оттуда тяжёлый, тошнотворный запах, от которого у любого степняка внутри всё холодеет. И веет оттуда таким злом, будто сама Степь, мать-кормилица, поглотила их, приняла в свои недра, но те, в отместку за свою горькую судьбу, пропитали её чернотой своих помыслов. С тех пор земля там словно отравлена.
Каждый степняк знает: направо, за болото, за поле высоких трав, ходить не следует вовсе. Тёмное это место. Проклятое. Оно постоянно кого-то зовёт — шепчет, манит, нашептывает на ухо странные обещания, особенно в ветреные дни, когда трава шумит особенно громко. Но никто из Уклада, из тех, кто чтит обычаи предков, ни за что не решится пойти туда. Да и незачем ему. Хорошая тварь там не уродится, дичь не водится, травы целебные не растут — одна полынь горькая да бурьян колючий. А больше в ту сторону в Степи ходить и ни к чему. Только душу травить.
История Каравана Бубнового туза в той или иной степени затронула каждого жителя Города. Но для тебя она имеет особое значение. Совсем иное, чем для всех остальных. Она въелась в память, проросла корнями в сердце и до сих пор кровоточит, стоит лишь вспомнить тот вечер.
Ты помнишь его до мельчайших подробностей. Коридор вашего дома, тусклый свет керосиновой лампы, которая отбрасывала длинные, зыбкие тени на стены. Вы стояли там с братом и тихо, почти шёпотом, ругались. Родители строго-настрого запретили вам идти на ночное представление Каравана. Сказали, что это опасно, что чужие люди в городе, что нечего шастать по темноте. Ты, послушная дочь, была намерена подчиниться их запрету, как делала всегда. Но братишка... он был младше, горячее, упрямее. Он вознамерился во что бы то ни стало попасть на ту самую специальную программу, о которой шушукались все окрестные мальчишки.
— Да как ты не понимаешь!? — тихо шипел он на тебя, боясь разбудить родителей, но в голосе его кипела такая страсть, такая обида, что слова звенели в воздухе. — Они специально ко мне подошли и пригласили! Смотри, вот!
Он сунул тебе в руки небольшую игрушку — маленького, нелепо сшитого клоуна с нашивными пуговицами вместо глаз и красной тряпичной улыбкой. От игрушки пахло пылью и чем-то сладковатым, приторным.
— Они обещали, что после представления научат меня фокусам! Настоящим! — продолжал он, глаза его горели. — Я вернусь известным циркачом, мы заживём по-новому! У нас будет много денег, мы сможем увидеть множество стран! Ты только представь!
Но ты не разделяла его восторг. Совсем. Тебя всегда пугал цирковой шатёр, этот огромный полосатый купол, под которым творилось что-то непонятное, необъяснимое. Тебя пугали жуткие, словно приклеенные улыбки клоунов, за которыми не угадывалось никаких настоящих чувств. Пугали загадочные, плавные пассы фокусников, которые доставали предметы из пустоты и заставляли исчезать то, что только что было перед глазами. А нечеловеческая гибкость и юркость гимнастов, их вывернутые суставы и неестественные позы вызывали дрожь, от которой мурашки бежали по спине.
Вы препирались всё громче, забыв об осторожности. Шёпот сменился приглушёнными голосами, а те — уже почти криком. И тут в тишине ночи отчётливо раздались шаги босых ног по деревянному полу — ваш спор разбудил родителей. Брат метнул на тебя полный отчаяния и злости взгляд, резко оттолкнул плечом, так что ты ударилась о стену, и выбежал на улицу. Дверь хлопнула, и этот звук до сих пор стоит у тебя в ушах.
Ты долго плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить соседей. Хотела выбежать следом, догнать, вернуть, но мама, прибежавшая на шум, крепко схватила тебя за руку и не отпустила. А отец, наспех накинув куртку, выбежал на тёмные улицы и отправился на поиски беглеца.
Ты не спала всю ночь. Ворочалась, прислушивалась к каждому шороху, ждала. Под утро вернулся папа. Один. Он вошёл в дом, хромая, с трудом переставляя ноги. Лицо его было побито, на скуле темнел синяк, губа рассечена. Но страшнее всего были глаза — красные, опухшие от злых, бессильных слёз, в которых застыла такая боль, что ты впервые в жизни испугалась по-настоящему.
Караван исчез. Растворился в ночи, будто его и не было. А вместе с ним исчез и твой брат. Маленький, глупый, доверчивый мальчишка, который мечтал о фокусах и дальних странах.
С тех пор ты ненавидишь циркачей. Всех до одного. Клоунов с их фальшивыми улыбками, фокусников с их лживыми фокусами, гимнастов с их неестественными телами. Ты ненавидишь сам запах цирка, его цвета, его музыку. И эта ненависть с годами не утихла, а только окрепла, став частью тебя.
История Каравана Бубнового туза в той или иной степени затронула каждого жителя Города. Но для тебя она имеет особое значение. Совсем иное, чем для всех остальных. Она въелась в память раскалённым железом, проросла корнями в самое сердце и до сих пор кровоточит, стоит лишь мысленно вернуться в тот страшный вечер. Каждая мелочь, каждый звук, каждый запах — всё застыло в сознании, как кошмарный снимок, от которого невозможно избавиться.
Был поздний вечер, один из тех, когда город затихает в ожидании ночи. По улицам прошелестел тревожный слух: говорили, что ночью будет даваться особое, закрытое представление. Только для детей. Для особенных детей. Твоё сердце тогда сжалось от дурного предчувствия, от липкого, холодного страха, который поселился где-то под ложечкой. Весь вечер ты не отходила от своего ребёнка, говорила с ним о безопасности и доверии, о том, что нельзя уходить с незнакомцами, какими бы заманчивыми ни были их обещания. Ты пыталась осторожно вызнать, не собирается ли он тайком на это представление, не говорил ли с циркачами. Но малыш лишь смотрел на тебя своими чистыми глазами и заверял, что никуда не уйдёт из дома, ни за что. Ведь он любит тебя, мамочка, и с ним обязательно всё будет хорошо. Ты обняла его, поцеловала в макушку и почти поверила.
А ночью ты проснулась от скрипа половиц. Резко, всем телом, вынырнула из тяжёлого сна. Сердце заколотилось где-то в горле. Ты вскочила, босиком побежала к входной двери и в тусклом свете луны, просачивающемся через окно, увидела мальчишескую фигурку. На его щеках блестели дорожки слёз, но в руке он сжимал какую-то игрушку — подарок от тех, кто звал его за собой.
— Мамочка, я вернусь, честно-честно! — выкрикнул он и рванул прочь, в распахнутую дверь.
Ты кинулась за ним, но силы были неравны. Он бежал быстро, подгоняемый детским азартом и обещанием чуда. Ты слышала лишь удаляющийся стук его босых пяток по мостовой.
— Прости меня, пожалуйста! Я принесу тебе подарок! — донеслось уже издалека, прежде чем его фигурка окончательно затерялась среди тёмных, безмолвных улиц.
Ты бежала, сбивая ноги в кровь, задыхаясь, не чувствуя холода ночного воздуха. Бежала к цирковому шатру, который зловеще темнел на окраине. А когда добежала, попыталась прорваться внутрь. Сначала вежливо просила, умоляла, объясняла. Потом — грубо, с криком, с требованием вернуть ребёнка. Наконец — с боем, отчаянно, не думая о последствиях. Кто-то из циркачей, огромный, с холодными глазами, сильно ударил тебя в живот. Удар был такой силы, что в глазах потемнело, а воздух вышибло из лёгких. Ты согнулась, хватая ртом пустоту, и в этот момент почувствовала, как по бёдрам разливается что-то тёплое, липкое. «Не оставляй меня», — хотела прокричать ты, но крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. А потом сознание померкло, и ты провалилась в чёрную пустоту.
Циркачи лишили тебя сразу двоих детей. Того, кто ушёл, и того, кто ещё не успел родиться. Мрази. Ты ненавидишь их от всего сердца, каждой клеточкой своего тела. Ты убила бы их собственными руками, задушила бы, разорвала на части, если бы не знала точно: Караван исчез. Растворился в ночи, будто его никогда и не было. Но ты поклялась себе: если когда-нибудь, хоть через много лет, ты наткнёшься хотя бы на одного из них — он ответит. За всё. За каждого твоего ребёнка.
Твоим спасением, лучом света в этой бесконечной тьме, стала Мари. Волчица, как она сама себя называла. Худенькая, остроглазая девочка со своим старшим братом прибилась к вашему складу, когда отчаяние уже готово было поглотить тебя окончательно. Ты заметила, что она ворует еду — ловко, но с отчаянным страхом в глазах. И вместо того чтобы рассердиться, прогнать или наказать, ты подошла и тихо предложила ей кров и заботу. Она смотрела на тебя недоверчиво, волчонком, но нужда взяла верх. Эти двое — Мари и её братишка — стали для тебя твоими новыми сыном и дочерью. Ты отдавала им всё тепло, что ещё оставалось в твоём разбитом сердце. Они вернули тебе смысл жить.
Но недавно случилось новое горе. Неведомая болезнь забрала мальчика. Он всегда был слаб, часто хворал, видимо, слишком много голодал в своей короткой жизни, слишком мало тепла и сытости знал. Организм не выдержал. Ты сидела с ним до последнего, держала за руку, но ни травы, ни молитвы не помогли. Он угас тихо, во сне, оставив после себя лишь пустоту и новую боль.
Теперь у тебя осталась только Мари. Твоя Волчица. Твой последний ребёнок. Ты сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы уберечь её. Ты не позволишь смерти, болезням или этому проклятому городу отобрать у тебя ещё и её. Ни за что. Ты будешь драться за неё зубами и когтями, если понадобится. Потому что больше терять тебе просто нечего.
История Каравана Бубнового туза в той или иной степени затронула каждого жителя Города. Но для меня эта история имеет особое значение. Совсем иное, чем для всех остальных. Она въелась в память раскалённым железом, проросла корнями в самое сердце и до сих пор кровоточит, стоит лишь мысленно вернуться в тот страшный вечер. Каждая мелочь, каждый звук, каждый запах — всё застыло в сознании, как кошмарный снимок, от которого невозможно избавиться.
Был поздний вечер, один из тех, когда город затихает в ожидании ночи. По улицам прошелестел тревожный слух: говорили, что ночью будет даваться особое, закрытое представление. Только для детей. Для особенных детей. Моё сердце тогда сжалось от дурного предчувствия, от липкого, холодного страха, который поселился где-то под ложечкой. Весь вечер я не отходил от своей дочери, говорил с ней о безопасности и доверии, о том, что нельзя уходить с незнакомцами, какими бы заманчивыми ни были их обещания. Я пытался осторожно вызнать, не собирается ли она тайком на это представление, не говорила ли с циркачами. Но малышка лишь смотрела на меня своими чистыми глазами и заверяла, что никуда не уйдёт из дома, ни за что. Ведь она любит меня, папочка, и с ней обязательно всё будет хорошо. Я обнял её, поцеловал в макушку и почти поверил.
А ночью я проснулся от скрипа половиц. Резко, всем телом, вынырнул из тяжёлого сна. Сердце заколотилось где-то в горле. Я вскочил, босиком побежал к входной двери и в тусклом свете луны, просачивающемся через окно, увидел маленькую девичью фигурку. На её щеках блестели дорожки слёз, но в руке она сжимала какую-то игрушку — подарок от тех, кто звал её за собой.
— Папочка, я вернусь, честно-честно! — выкрикнула она и рванула прочь, в распахнутую дверь.
Я кинулся за ней, но силы были неравны. Она бежала быстро, подгоняемая детским азартом и обещанием чуда. Я слышал лишь удаляющийся стук её босых пяток по мостовой.
— Прости меня, пожалуйста! Я принесу тебе подарок! — донеслось уже издалека, прежде чем её фигурка окончательно затерялась среди тёмных, безмолвных улиц.
Я бежал, сбивая ноги в кровь, задыхаясь, не чувствуя холода ночного воздуха. Бежал к цирковому шатру, который зловеще темнел на окраине. А когда добежал, попытался прорваться внутрь. Сначала вежливо просил, умолял, объяснял. Потом — грубо, с криком, с требованием вернуть ребёнка. Наконец — с боем, отчаянно, не думая о последствиях. Кто-то из циркачей, огромный, с холодными глазами, сильно ударил меня. Удар был такой силы, что в глазах потемнело, а воздух вышибло из лёгких. Я упал, пытался подняться, но ноги не слушались. А потом сознание померкло, и я провалился в чёрную пустоту.
Циркачи лишили меня дочери. Мрази. Я ненавижу их от всего сердца, каждой клеточкой своего израненного тела. Я убил бы их собственными руками, задушил бы, разорвал на части, если бы не знал точно: Караван исчез. Растворился в ночи, будто его никогда и не было. Но я поклялся себе: если когда-нибудь, хоть через много лет, я наткнусь хотя бы на одного из них — он ответит. За всё. За мою девочку.
Пламя свечей едва освещает небольшое помещение, наполненное детьми. Тени пляшут по стенам, пока мальчишки и девчонки перебегают друг к другу, увлечённо вполголоса рассказывая свежие сплетни. Один из них задумчиво смотрит на маленькие огоньки и медленно капающий воск.
А слыхали такую историю? Мамка мне рассказывала, про караван Бубнового туза.
Детвора замолкла, обратив внимание на рассказчика. Тот, понизив голос, продолжал:
Раньше, говорит, бродил по стране караван циркачей. Путешествовали, значицца, по городам, представления давали интересные, толпы зрителей собирали. Да не простой тот цирк был - в нём почти всё дети выступали, вот как мы - такие же. А самое-то интересное - откуда их там столько много было? Так вот здесь и кроется тайна страшная. Говорят, не просто они выступали, а детей себе крали! Приходят, получаецца, в город, дают представление-другое, а перед самым отъездом объявляют, что специальное выступление дают, для детей бесплатное совсем - ни гроша не возьмут. Набежит детвора к ним, радуется, веселится - сказку настоящую там показывали, говорят, не устоять было. Так уж хотелось на представление им, что будто ноги их сами туда несли. Взрослые и запрещали, и запирали, и чего только не делали. Куда уж там! Убегали всё равно. А на утро хвать - и нет уже каравана циркового в городе, след простыл.
Пламя свечей подрагивало от сквозняка, из-за чего тени дёргались в странном танце. Малышня, затаив дыхание, ждала продолжения.
А в городе дети некоторые пропали, и не видел их никто. Пришёл на представление - было такое. А домой не вернулся. Родители ищут, с ног сбиваются, весь город вверх дном переворачивают - нет малых нигде, пропали совсем, и не знает никто ничего. Это выходит, заманивали циркачи нашего брата, а потом под шумок цап - и утащили к себе, и сразу вон из города!
И даже не сбегали украденные? Вот я бы в лепёшку расшибся, но себя в обиду не дал!
Рассказчик продолжал, активно жестикулируя, от чего свечи почти гасли:
А детей покраденных они там урабатывали так, что те себя помнить, мол, переставали, и родителей своих, и вообще всех. И, значицца, становились они так сами циркачами, которые потом других детей заманивали. И без конца так продолжалось - караван снуёт из города в город, дети после их выступлений пропадали вместе с караваном, и не находил их никто.
Что же караван не изловил никто? Неужто взрослые совсем мозгами набекрень, что два и два сложить не могут?
Так поди разбери, который караван энтот самый. Тогда, говорят, бродячий цирк не один был. Вот и как понять? Взрослые, конечно, те ещё умники, да вот как-то не сообразили, что с этим всем делать. Пока там до них допёрло что к чему, детей уже много где пропало. Стали они все такие цирки подозревать, да ещё пуще нашего брата стращать. Мол, украдут тебя цирковые фокусники, и поминай как звали.
Ну ладно - взрослые. А чего малые, неужто не боялись?
Побаивались, конечно. Так ведь сила была в том караване какая-то, что устоять никак невозможно было. Тянет туда, как гайку к магниту, и всё тут. Убегают на представление, хоть ты тресни! А самое зловещее знаете что?
Ну?!
Вот крадут они новых себе детей, циркачами те становятся, а в караване будто народу больше не становится!
Догорающие свечи уже потрескивали на расплавленном воске, постепенно затухая. Рассказчик совсем понизил голос.
Мамка говорит, ужасы какие-то они с детьми делали. Такие, что не каждый переживёт. А уйти из каравана никто не может - держит их там что-то крепко, как цепями. И поползли скоро на всю страну слухи про тот караван. Мол, зовётся он караваном Бубнового туза, детей крадёт, ужасами всякими изводит, что умом тронешься.
Слышал я похожую историю. Только караван тот звался караваном Пиковой дамы, а детей они там резали на мясо, что быков на заводе нашем, и прям сжирали же сами. И оттого у них сила какая-то была, почему и приманивали других детей.
Да ты свисти-то больше! Скажешь тоже - сжирали. Станет тебе даже тронутый умом человечину есть? Неее, там другое было, точно вам говорю.
Ну, не сжирали, а в жертву приносили. Обряды какие-то жуткие проводили, вот их больше и не становилось.
Тебе-то откуда знать? Ты как ляпнешь что, так всё невпопад муть какую-то! А мамка моя эту историю наверняка знает - она тогда сама малой была, и на такие представления сама сбегала. Повезло ей - не украли, жива осталась, иначе я б тут вам и не рассказывал ничего.
А может и знаю! Я как-то подслушал у взрослых один разговор, и был он про караван цирковой, и детей пропадающих! Вот ей-ей, так и говорили! И про Пиковую даму там было!
Да хоть про червового валета! Слухи, главное, по всей стране шли, даже в самых дальних деревеньках про то шептались. И тут случилось оно!
Последние свечи догорели и, выпустив дымок, погасли. Помещение погрузилось в полутьму, скрыв лица сидящих в кругу. Все оставались на местах, напрягшись в ожидании.
Пришёл, значицца, цирковой караван в наш город. И всё как по той же дорожке - представления дают, а потом объявляют, что ещё одно дадут, бесплатное для детишек. Ну, взрослые напряглись, конечно. Детворы всё равно набежало. А на утро, как водится, ни каравана, ни детей! Много тогда мальцов пропало, взрослые совсем разозлились, искать пошли повсюду. Говорят, нашли в степи где-то следы чьей-то стоянки: все разворочено, кровищи тьма, ни одной живой души, ни даже тел. Вот тогда громыхнуло - допёрли взрослые, что бродячий цирк опасен, и дети исключительно из-за него пропадают. И пошли, значицца, гонять они всех циркачей. По всей стране цирки громили, циркачей хватали, над некоторыми расправу устроили, некоторых допытывали, да только ничего толком и не узнали. Каравана того самого с тех пор след простыл, не видели его нигде больше. А цирки теперь - штука редкая, вот и на нашем веку ни один в город и не приходил. Поговаривают, однако, что духи тех, кто в ентом караване был, теперь неупокоённые бродят по земле, во снах страшных приходят кому-то, зовут и просят помощи. Мол, освободиться хотят, да держит их что-то в нашем мире живых, будто всё ещё они прикованы, как будто раньше, к каравану.